Кровавый век полностью

Латинская Америка XX века повернула нас к теме колониального беспредела, поднятой ирландским борцом за справедливость Роджером Кейзментом в начале века в связи с деятельностью каучуковых компаний в Бразилии, в лесах Амазонии. В 1984 г. была опубликована статья Майкла Тауссига «Культура террора – пространство смерти. Доклад Роджера Кейзмента о Путумайо и объяснении пыток».[774] Доклад Кейзмента служит Тауссигу богатым материалом для анализа тематики власти и ужаса; непосредственным толчком для исследования была книга Хакобо Тимермана «Узник без имени, камера без номера».[775] Тимерман, который с детства познал на себе иррациональную ненависть антисемитов, оказался в тюрьме аргентинской военной диктатуры и случайно уцелел, пройдя через камеру смертников. Тауссиг цитирует заключительные слова книги Тимермана:

«Смотрел ли кто-нибудь из вас в глаза другого человека, на полу камеры, человека, который знает, что должен умереть, хотя никто ему об этом не говорил? Он знает, что должен умереть, но цепляется за свое биологическое желание жить, хотя никто не сказал ему, что он должен быть казнен.

Я видел многократно такие пристальные взгляды, направленные на меня…

Эти пристальные взгляды, которые я встречал глазами в подпольных тюрьмах Аргентины и которые я хранил один за другим, были кульминационным пунктом, самым чистым моментом моей трагедии.

Они со мной и в настоящий момент. И хотя я всегда стремился это сделать, я не мог и не знал, как поделиться этим с вами».

Статья Тауссига написана на якобы чисто теоретическую тему: как сообщить о терроре и пытках, чтобы через сказание, нарратив донести до слушателя и читателя неописуемый опыт террора. Автор руководствуется концепцией Мишеля Фуко о силе и насилии как универсальном социальном механизме. Террор он рассматривает «как физиологичное состояние и как социологический факт, барочные измерения которого предназначены быть медиаторами колониальной гегемонии par excellence. Пространство смерти является одним из решающих пространств, где индейцы, африканцы и белые родили Новый мир. Пространство смерти имеет давнюю и богатую историю. Оно было там, где социальное воображение поселило его обиды-метаморфозы зла и нижнего мира: в западной традиции – Гомер, Вергилий, Библия, Данте, Босх, инквизиция, Бодлер, Рембо, «Сердце темноты» (то есть Джозеф Конрад. – М. П.); в северозападной амазонской традиции – зона видений, коммуникации между земными и сверхестественными существами, разложения, смерти, возрождения, – и развития, возможно, искупленного на берегах и в землях материнского молока в неуловимом зеленом свете листьев кока. С европейским завоеванием и колонизацией эти пространства смерти объединяются в вязь ключевых символов или титульных заголовков, которые соединяют культуры завоевателей и завоеванных».[776] Слияние культур колонизаторов и аборигенов – это, по Тауссигу, то же, что соединяет в одно целое палача и истязаемого.

«Предметы ненависти и страха, которые следует презирать, да еще и с трепетом, овеществленная сущность зла в самом естестве их тел, эти фигуры еврея, черного, индейца и самой женщины явно являются объектом культурной конструкции, направляющим килем зла и секретом стабилизации корабля и его курса, – истории Запада. С «холодной войной» мы прибавили еще коммуниста. С бомбой замедленного действия, которое тикает среди своего ядерного семейства, мы прибавили феминисток и геев. Военные и новая десница, как старинные завоеватели, открывают зло, вину за которое они возлагают на этих чужих, и пародируют ту же дикость, вину за которую вменяют другим».[777]