Первой акцией Горбачева было позорное антиалкогольное постановление ЦК от 6 апреля 1985 г. Еще назойливее и бессмысленнее, чем в свое время Андропов, набросились новые руководители партии на мелкие нарушения рабочего режима и большое и малое пьянство. Это была донкихотова битва с ветряными мельницами, но по-настоящему кровавая. Антиалкогольная кампания была опасна потому, что касалась массового быта, а такие реформы в истории всегда были особенно болезненными и имели непредсказуемые последствия. Безусловно, не с этого «ломания людей через колено», по любимому выражению Горбачева, следовало начинать.
Характерно, что сам Горбачев и позже как-то легкомысленно отнесся к «антиалкогольным» ошибкам. Лично он никогда не был принципиальным абстинентом и не придавал такого значения искоренению алкоголизма, как, например, Лигачев. Когда позже Горбачев говорил, что перебрали меру в антиалкогольной кампании исполнители – второй секретарь ЦК Лигачев и глава Комиссии партийного контроля Соломенцев, то здесь была некоторая неискренность. Программа борьбы против алкоголизма не была чисто оздоровительно-профилактическим средством, здесь была политика. Лозунги борьбы против врагов русской нации, которые преднамеренно спаивают народ, были выдвинуты близкими к «Памяти» националистическими кругами России, в частности в Сибири, и с этими фундаменталистами Лигачев заигрывал также и позже. Радикальные «трезвенники» в новосибирском Академгородке в 1985 г. создали ДОТ («Добровольное общество “Трезвость”»), которое в начале следующего года преобразовано в историко-патриотическое объединение «Память». Новосибирская «Память» была тесно связана с московской, открыто националистической и антисемитской. Развернув дикую антиалкогольную кампанию, Горбачев пошел на уступки консервативному и фундаменталистскому крылу своей перестроечной команды, но различиям во взглядах среди своих сторонников он тогда не придавал серьезного значения.
Старики в политбюро в последние годы «развитого социализма» договорились вычеркивать слово «перестройка» везде из проектов партийных документов, где бы оно ни встречалось. Им была ближе «стабильность», провозглашенная в брежневские времена Трапезниковым. Страх и отвращение вызывало слово «стагнация»; еще во времена Хрущева оно было употреблено итальянскими коммунистами для характеристики сталинского режима, и в советской прессе в данном контексте было запрещено. Вроде бы признавая факт политической стагнации режима, Горбачев в противоположность ей в первых «тронных» речах провозглашает
«Перестройка» – советский политический неологизм; дореволюционный язык знал лишь буквальное «перестраивать», но не переносное «перестраиваться». Это слово в политическом употреблении получило метафорическое и риторическое содержание и было рассчитано на эмоции, и если Горбачев так энергично ухватился за него, то скорее потому, что оно имело неопределенные раздражающие нонконформистские коннотации.
Реально же «динамизм» воплотился в ту быстро забытую цель, которая тогда получила название «ускорения». Термин этот, правда, тоже в духе коммунистического иезуитства неискренне скрывал действительность: речь шла на самом деле не о том, что движение куда-то вперед (к коммунизму?) слишком медленно и его нужно ускорить, а о прекращении падения темпов экономического роста – о лечении экономических неурядиц, которые угрожали катастрофой, об исчерпанности ресурсов в соревновании с Западом и невозможности продолжать «холодную войну». За словцом «ускорение» прятались поиски программы решительного повышения экономической эффективности. И отказаться от лозунга ускорения пришлось потому, что, кроме кадровых перестановок, ничего другого руководители Перестройки реально не придумали, и никакие кадровые перестановки не давали эффекта.
За два года Перестройки сменилось 60 % секретарей обкомов и райкомов, а положение страны из года в год становилось все хуже и хуже.
