Распространение мистических настроений при дворе вообще не было исключительным явлением для тогдашней России. Распутин, в котором русские националистические круги видели проявление маразма царицы-немки и ее ближайшего окружения, в действительности был персонажем давней истории, его предшественниками были такие мракобесы, как Иоанн Кронштадтский или Илиодор. Эти темные личности являлись для двора не только святыми мистиками, но и олицетворением туманной субстанции Народа. Распутин, крайне эгоцентричный шаман с чрезвычайной жизненной силой, даже в своих сексуальных приключениях символизировал не столько распущенность двора, сколько языческое торжество сакрализованного тела. Царская чета видела в нем воплощение православия и народности как последней опоры самодержавия. В претензиях на святость у пророков было что-то нездоровое и языческое, вернее, какое-то тяготение к отсутствующему примитивному здоровью. Его русские вышитые рубахи, бобровые шубы, армяки с парчовой подкладкой, песни и пьяные «плясы» – все это то, чего не нашли император и императрица в «Союзе русского народа», во что верили, за что хватались.
Последний царь России при всей склонности к немецкой родне скорее более близок к карикатурной этно-религиозной российской «Gemeinschaft», чем к западничеству. Его гладко выбритые предки строили университеты, похожие на казармы, и казармы, похожие на университеты, а все же были западниками.
Поэтому в политических ориентациях Николая II великодержавные амбиции соседствуют с колебаниями в сторону Германии. Оставшись в рамках созданной его прагматичным отцом российско-французской Антанты, Николай пошел на конфликт с Германией с тяжелым сердцем и только под давлением обстоятельств, которые сложились на Балканах.
«Народность» Николая II находила выражение в нелюбви ко всему либеральному, интеллигентскому и интеллигентному, которая была связана с внутренней отчужденностью от европейских союзников – французов и англичан как разновидностей либерального «жидовства».
Что же касается проевропейского праволиберального
С конца XIX века возможность европейской войны реальна на двух театрах: на франко-немецкой границе и на подступах к Босфору.
С точки зрения здравого смысла, война Германии с Францией порождена непонятными обстоятельствами. Германия после 1871 г. не имела территориальных претензий к Франции – наоборот, это Франция должна была бы отвоевывать у Германии Эльзас и Лотарингию. Бисмарк, кстати, был против аннексии этих французских провинций, чтобы не давать повода для реванша, но вынужден был отступить под натиском генералов-победителей. Однако во Франции после поражения милитаристов и католического клира в связи с попытками военного переворота Буланже и провалом дела Дрейфуса позиции консерваторов резко ослабели, и у власти находились левые и центристские силы – социалисты и радикалы; эти политики не предприняли ни одного шага, который можно бы трактовать как попытку реванша.
Можно сказать, что планы войны разрабатывались немецким Генеральным штабом
Франция боялась усиления военного могущества и повышения мирового статуса немецкого враждебного государства, а Германия в лице кайзера и Генерального штаба боялась, что в случае европейской войны Франция первой вонзит ей штык в спину. Но мотивом для объявления войны сами по себе взаимные страхи могли быть лишь в состоянии общей политической паранойи.
