— Метель будет, князь, — упрямо повторил Горясер, — но коль не согласен, воля твоя.
Боголюбове Глебу напомнило Вышгород: и людом маловат, и строились боголюбцы вольготно, как и вышгородцы, и даже Боголюбово от Владимира на расстоянии, как Вышгород от Киева…
Непогода ждать не заставила. С обеда надвинулись белесые тучи, ветер усилился, принес первые снежинки.
Свернули к ельнику. Гридни нарубили еловых лап, уложили настилом, тут же разгребли снег для княжеского шатра, а все место огородила так, чтоб не занесло. К сеням привязали лошадей, укрыли их попонами. И едва успели, как повалил снег, завьюжило.
— Дорогу занесет, — сокрушались гридни.
— Недельку покрутит!
— Еды бы хватило да овса коням…
Метель унялась на третий день. Проглянуло солнце, и небо прояснилось.
— Ну, боярин, пора и в путь.
Гридни загомонили, взялись за лопаты, расчистили дорогу, пока из ельника выбрались. Первое время кони шли весело, но вскоре устали. Подчас снег доходил им до груди, и сани, казалось, плыли, и тогда гридни снова брались за лопаты…
В Муром добрались только в середине апреля-пролетника, когда началась капель и на выгреве снег оседал.
Объездом княжества Глеб остался доволен, край Муромский богатый и на хлеб, и на пушнину, и борти нередкие. Будет чем торг вести…
Час поздний, но Глеб не спит. На душе тревожно, и мысли кочуют. По здорову ли отец, великий князь Владимир Святославович, не стряслось ли чего с братом Борисом?
Спустил Глеб ноги с лавки, на какой лежал, окликнул отрока, спавшего у двери:
— Вздуй огня.
Отрок зажег свечу и тут же снова умостился на тулупе, и едва прикоснулся головой к подушке, тут же засопел.
Глеб смотрел на стену, где качались причудливые тени.
Вспомнил, как они с Борисом любили наблюдать за тенями, находили в них все, чего хотели.
Отрок у двери захрапел, и Глеб собрался его разбудить, но передумал. Мысли князя перебросились в то лето, когда он жил в Берестове, то было его детство, и здесь, в Муроме, он даже помыслить не смел, что и сейчас не ушел далеко от того возраста…
Предславу вспомнил, там, в Берестове, она заменяла Глебу мать. Иногда князю хотелось, чтобы мать оказалась с ним рядом, почувствовать ее руку… Но и прежде, когда мать была жива, она любила сыновей царственной любовью, холодной и чуть надменной. Видимо, такой мать сделали мраморные дворцы Константинополя…
За два года, что Глеб в Муроме, всякое случалось. Пока был жив воевода Илья, князь чувствовал себя уверенным, потому как было кому его наставлять, упредить от неверного поступка. Теперь Глебу приходилось решать все самому. В поездке по Муромскому краю к Горясеру как ни старался, так и не присмотрелся. Скрытен боярин, и не понять, по-доброму ли он к князю, со злом? Но отчего со злом? Будто Глеб ему зла не творил?
В дальней дороге сказывал Горясер о дружбе с Блудом, но с каких времен, промолчал, да Глеб и не допытывался, да и к чему?
В зимнюю пору лес тихий и грустный. Ужли стыдится своей обнаженности или тепла дожидается? Тогда оденется он в листву и запоет, зазвенит многими голосами.
В то утро, когда на душе у Глеба было особенно тоскливо, вышел он за городские ворота, лес рядом, остановился у дерева, задумался. С ночи воспоминания не покидают его.
Погладил ствол дерева, настывший за зиму, и почудилось, будто ожило оно, задышало. Видно, почувствовало безмолвное дерево скорый приход весны, начало тянуть сок из земли.
Неожиданно Глеб заметил тропинку, она вела в лес. Князь направился по ней, захотел узнать, куда приведет. Шел осторожно, по сторонам поглядывал. Лес, он с виду мирный, а опасность в неожиданности, тут и зверя хищного жди, и человек лихой на пути может встать. Идет Глеб, будто крадется, рука на мече лежит. Но вот впереди поляна, на ней избушка кособокая, крытая дерном, поросшим мелкой засохшей травой. От дождей и непогоды дерн превратился в камень. Из трубы дымок вился.
«Кто живет в избе?» — подумал князь и направился к двери.
У самого входа поленница дров, конура собачья пустая.
Видно, подох пес или волки сожрали. Глеб сделал такое заключение по снегу, набившемуся в конуру.
Открыл князь дверь, а из избы голос:
— Коль явился, внеси дров!
Набрал Глеб охапок поленьев, занес в избу. Горела печь, освещая жилье. У огня сидела старуха в немыслимых одеяниях и подбрасывала в огонь дрова. Князь осмотрелся. Вся изба увешана пучками сухих трав. «Кто эта старуха, — подумал князь, — ужли Баба Яга?»
Сложил дрова у ног Бабы Яги, та и говорит:
— За спиной твоей скамейка, садись, князь.
Еще больше удивился Глеб, откуда ей известно, кто он? А старуха продолжала:
— Дивишься, что князем тебя назвала? Эка мудреность. В Муроме обо мне всем ведомо, и ходят в мою избу лечиться. От них о тебе наслышана. А что ты это, так по одеяниям догадалась. — И засмеялась мелко.
Рассмеялся и Глеб:
— А я уж, бабушка, грех, что и подумал.
— Что заботит тя, князь, по голосу чую.
— Судьбу свою знать хочу, бабушка.
Старуха долго смотрела на Глеба, наконец заговорила:
