– Еще бы, вы серьезный молодой человек. Но многие ваши ровесники предпочитали ночные «фарсы» и «кабаре»…
В общем, варьете на колесах осело сначала в Новочеркасске, потом в Екатеринодаре, потом, когда фронт приблизился, переехало сюда, в Новороссийск. Здесь тоже поначалу была и популярность, и публика. Но недолго. Город стал наводняться беженцами. Еще до того, как сюда стали отходить боевые части, появились горлопаны-офицеры, устраивающие митинги, господа с семьями, слугами, вещами, быстро теряющие спесь, более простые люди, заполняющие железнодорожный вокзал, парки, скверы, любое жилье. С беженцами пришли болезни, и самая страшная – тиф. Для больных отвели бараки, но они были переполнены. Людям было не до театра, а тем более такого развеселого, как варьете. Но Жаткин не сдавался, представления игрались раз в два-три дня даже перед десятком зрителей. Часто даже не за деньги, а за продукты. Артисты и сами добывали себе пропитание.
– Даже ваш прославленный родственник господин Петрусенко ничего бы тут не смог сделать, – развел руками Виктор Васильевич. – В этом городе спекулируют все! И мальчишки, и барышни, и офицеры. И мы тоже понемногу, жить-то надо.
Но жить так больше антрепренер не хотел и признался в этом земляку:
– Не вижу перспектив, вот что я вам скажу. Не обижайтесь, господин офицер, но армия, в которой вы состоите и которая была такой мощной, развалилась. Куда с ней идти? В Крым? Его тоже не удержат. Да многие и не поедут в Крым, а сразу в Константинополь, а то и в Африку. Даже если б мы захотели – кто возьмет на борт каких-то артистов! Но я, признаюсь вам, и сам не хочу. А хочу я вернуться в родной Харьков. Просто мечтаю!
Жаткин пристально посмотрел на собеседника, лукаво склонил голову:
– А вы, господин Кандауров? Не хотите вернуться? Господин Петрусенко ведь там остался? Он мудрый человек.
Митя задумчиво молчал, и Жаткин пожал плечами:
– Говорят, у красных не в чести легкий жанр. Ну, так будем ставить другие пьесы, там тоже могут быть и танцы, и песни. Поскромнее, конечно…
В штабе до Дмитрия никому не было дела. Начальник канцелярии указал ему на занимающие угол комнаты коробки и ящики, сказал:
– Завтра это погрузим на «Капитан Сакен», здесь еще не все готово. На сегодня все.
И Митя пошел домой, все убыстряя шаг, чувствуя, как радость наполняет сердце. Было только слегка за полдень. «Заскочу умыться, привести себя в порядок, и… к ним». В последний момент поправил сам себя, хотя, конечно, подумал «к ней». Но только он хлопнул дверью, из своей комнаты выглянул Уржумов, позвал:
– Заходи.
Этого Митя не ожидал. Подумал с досадой: «Что-то он сегодня рано…» Но отказываться не было причины, и он зашел в комнату Виктора. Не был здесь со дня вселения – по утрам и вечерам они встречались в столовой. Потому сразу увидел два новых чемодана.
– Ты говорил, весь багаж уже на пароходе, – кивнул на них.
– А-а, это… – Виктор быстро глянул на товарища, усмехнулся. – Добавлю к тем. Я что хотел тебя спросить… Я вчера вернулся уже ночью, а ты вечером был дома. Как там наши соседи, видел их?
«Почему спрашивает? Что-то подозревает?» – насторожился Митя, но Уржумов быстро продолжил:
– Барышня эта, Елена, как она тебе? Что в ней такое особенное, что зацепило меня и не отпускает? Я ведь девиц всяких видал, но она… В другое время ухаживал бы за ней по-благородному, да нет времени. Совсем не осталось! Я же ей сказал, что готов вывезти ее и братца в Константинополь, а оттуда – в Европу.
– И что она? – вставил наконец слово Митя, потому что Уржумов говорил быстро, лихорадочно, словно сам с собой.
– Она, – искривил губы, – благодарит за участие. «Мы с братом еще не решили, хотим ли уезжать». Какого черта! Ведь давали же деру от красных, это ясно! А я думаю, она высматривает себе покровителя получше. Я что, какой-то подпоручик… Ничего, приручу, вот увидишь!
Митя хотел ответить ему резко, но, пока подыскивал слова, Уржумов нырнул под кровать, вытащил оттуда свой саквояж. Был он вместительный, кожаный, обшитый медными скобами, с двумя замками. Виктор всегда держал его при себе, но здесь, в Новороссийске, Митя не видел, чтоб он носил саквояж по улицам. Да и то – вырвут из рук, убегут, по голове стукнут – это нынче сплошь и рядом. Он даже думал, что Уржумов свой любимый сундучок пристроил с чемоданами на корабле. Ан нет, здесь саквояж. И Виктор, вытащив из внутреннего кармана ключ, отпирает замки, роется в нем, заслонив всем телом от Мити…
– Смотри!
Раскрыл ладонь, и изящно изогнутая вещица поразила золотым блеском. Это был женский браслет прекрасной ювелирной работы: в окружении стебельков трав и цветов изгибалась ящерица – сверкнули изумрудные глазки и лепестки-бриллианты.
– Чистое золото! А бриллианты? Ни одна женщина не откажется от такой красоты. – Голос у Виктора дрогнул, зазвучал вдруг мягко, ласково. – Подарю ей, не пожалею, хотя это целое состояние! И ведь как совпало, даже гравировка словно для нее. «Елена Лукашова»!
