Сведения о профессиональной квалификации доктора Теренса Гоуэла производили весьма сильное впечатление.
«Гораздо более сильное, – подумал Майкл, – чем сам Гоуэл».
Распахнувшийся халат не скрывал груди Настасьи Кински, оседлавшей своего чернокожего любовника Уэсли Снайпса. Они оба тяжело дышали, стонали, любовник сжимал ее груди; они оба должны были вот-вот кончить, они оба…
Экран телевизора погас.
– Зачем ты смотришь это, Том-Том?
Мать стояла рядом и держала в руке пульт дистанционного управления. Томас покраснел – ответа у него не было.
– Она такая худая, Том-Том. Красивая вешалка, не более того. Вылитый скелет. Она напоминает мне узницу концентрационного лагеря. А тебе нет?
Перед его мысленным взором возникли костлявые фигуры из Освенцима. Они заслонили Настасью Кински. Томаса аж передернуло от отвращения.
– Я… я… – пробормотал он. – Просто это уже шло, телевизор был включен.
– Мои фильмы были чистыми и нравственными. Да, мы кокетничали и раздавали авансы, но никогда ничего не показывали. Я бы до такой пошлости сроду не опустилась. Ты понимаешь, как низко пали современные актрисы, да?
– Да, – тихо сказал он, злясь из-за того, что мать права, из-за того, что она не дала ему посмотреть на Настасью Кински, и из-за того, что она поселила в его мозгу жуткие образы.
– Ты можешь представить себе, что бы ты почувствовал, если бы увидел меня на экране в таком виде, дорогой?
Томас посмотрел на мать, мысли его путались, метались. Как бы, интересно, это получилось у него с Шэрон Стоун? Или с Ким Бейсингер? С Сигурни Уивер? Они бы тоже казались ему костлявыми, как узницы концлагеря? Смеялись бы они над ним так же, как та медсестра в медицинской школе?
Потом Томаса, словно темная тень, накрыло чувство вины. Его мать была такой красивой, гораздо привлекательнее любой из современных знаменитых актрис. Почему ему приходят в голову такие мысли?
Она бросит его, если узнает, что у него в голове.
– Я тебя люблю, мамочка, – сказал он.
Строго:
– Ты уверен?
– Да.
Глория Ламарк развязала кушак халата. Томас увидел ее груди – они были не такие упругие, как у Настасьи Кински, но зато гораздо больше, белее и мягче.
– Покажи мне, как сильно твой чу-чу любит мамочку.
Томас расстегнул брюки, приподнялся в кресле, спустил их, а потом спустил и трусы.
Мать стояла, оценивая его эрекцию.
– Доктор Ренни говорит мне, что я слишком много времени провожу дома. Ты хочешь, чтобы я последовала его совету, Том-Том? Ты хочешь, чтобы я занялась благотворительностью? Чтобы бросила тебя, как когда-то твой отец?
– Нет, пожалуйста, не надо, я этого не хочу, – пробормотал он.
– Твой чу-чу сейчас для меня, Том-Том? Или для Настасьи Кински?
Он медлил с ответом, пребывая в растерянных чувствах. Он хотел бы заниматься любовью с Настасьей Кински, но не хотел, чтобы мамочка бросила его, и… и…
Перед мысленным взором Томаса брели живые скелеты.
Его чу-чу стал еще тверже.
Живые скелеты.
– Если ты хочешь заниматься любовью с Настасьей Кински, то ты больше не сможешь оставаться моим маленьким мальчиком. Я откажусь от тебя. Больше не будет никаких подарков, Том-Том. А другие люди станут смеяться над тобой, Том-Том. Ты помнишь, как смеялась над тобой та девица из медицинской школы?
Люси, с которой он познакомился на втором курсе. Вообще-то, она хорошо к нему относилась. Они несколько раз вместе ходили в бар. Томас привел ее домой познакомить с матерью, но та сказала, что Люси недостаточно хороша для него. В тот вечер он отвез Люси домой и спросил, не хочет ли она поиграть с его чу-чу. Томас до сих пор помнил ее презрительный смех. Смех этот и сейчас эхом отдавался в голове Ламарка, когда он, выйдя из кабинета доктора Майкла Теннента, сидел в «форде-мондео» на парковке для пациентов Шин-Парк-Хоспитал.
А как над ним смеялась эта проститутка, Дивайна!
«Что со мной не так?»
Он нажал педаль газа, злясь на себя. А еще больше – на психиатра.
«Небось думаешь, что ты очень умный, доктор Майкл Теннент?
Посмотрим, как ты запоешь, когда получишь посылку с замороженными грудями Аманды Кэпстик!»
Суточные ритмы человека не совпадают с теми, которые установила природа. Мы живем циклами по двадцать пять с половиной часов. Ученые проводили эксперименты: людей на несколько месяцев помещали в шахты, в полную темноту. И потом им всем почему-то казалось, будто бы они провели в шахте меньше времени, чем на самом деле.
Аманда читала об этом еще давно, а теперь вот вспомнила, занимаясь в темноте монотонной работой: она медленно накручивала извлеченную из матраса пружину на ременную пряжку и заплетала, пыталась сделать из нее надежную рукоятку, придавая каждой доли дюйма нужную форму с помощью каблука туфли. Ну вот, готово, можно испытать свой инструмент.
– Аманда, детка, иди сюда!
Голос матери. Девушка резко повернулась. Ничего. Игра воображения.
В очередной раз сложив матрас, она прислонила его к стене, забралась наверх, подняла руки, нащупала решетку, потом ее край, первый шуруп. И тут отвертка выпала у нее из рук и стукнулась о пол где-то внизу.
– Черт!
