В нераскрытом убийстве престарелой владелицы поместья имеются не самые сенсационные, но загадочные подробности. Чтобы прояснить дело, м-р Тревисс пригласил подозреваемую в убийстве, мисс Лиззи Фрейл.
— Потеря времени, сэр. Она не придет.
— Вы так уверены, Питерс?
— Говорят, она выходила из дома всего лишь один раз после суда.
Тревисс запечатал конверт и протянул его молодому человеку.
— Она придет, Питерс, когда ознакомится с тем, что я здесь написал. Вручите это послание лично мисс Фрейл из рук в руки и дождитесь ответа.
Обожая вкус тайны, Тревисс не стал открывать своему молодому помощнику и другу точное содержание приглашения; когда Питерс вернулся, явно потрясенный результатом, чтобы объявить ему, что мисс Фрейл будет рада встретиться с ним за завтраком в будущий четверг, он так и не удовлетворил любопытства друга, бросив лишь свою привычную фразу: «Вы знаете мои методы, Питерс. Воплощайте их в жизнь». После чего, продолжая изображать своего любимого литературного идола, принялся раскуривать трубку с любимым табаком, а затем откинулся на спинку кресла и стал размышлять над некоторыми не самыми сенсационными, но наиболее загадочными аспектами дела миссис Тельмы Чивертон.
Для человека, чьим хобби была разгадка преступлений, с виду совершенно неразрешимых, Тревисс проявлял удивительное отвращение к функционированию тщательно смазанной судебной машины, если она занималась преступлениями. Если он и читал с нескрываемым интересом газетные отчеты о судебных заседаниях, даже поминутные рассказы об этих процессах, он до отвращения не любил присутствовать на них; бесконечные перекрестные допросы свидетелей невероятно раздражали его, как ему были и скучны бесчисленные возражения и аргументы, на его взгляд, совершенно бессмысленные, но которые так обожали адвокаты и прокуроры. А потому до того, как Питерс не съездил за ней в четверг, он никогда не видел Лиззи Фрейл. Когда она вылезла из машины, он не заметил в ее внешности ничего такого, чтобы напоминало ему о жалких фотографиях, опубликованных на первых страницах газет во время процесса.
Хотя она и выбрала для визита летнее платье, столь же тусклое, как и те, что были на ней в суде — быть может, оно и было тем же платьем, — она, похоже, решила внести какую-то нотку вызывающей эйфории, упоения победой и свободой, водрузив на голову воздушную розовую шляпку, украшенную белыми веточками.
Тревисс ждал ее в саду; когда она шла по центральной аллее в сопровождении Питерса, он увидел, как она вдруг замерла на полпути и радостно воскликнула:
— Какой божественный запах! Обожаю розы!
Тревисс двинулся ей навстречу, учтиво поздоровался, потом подвел ее к каменной скамье рядом с огромной клумбой левкоев и роз.
— Когда я была молода, ужасно молода, я не переставая писала груды отвратительных стихов, — разом выпалила она, поднимая лицо и подставляя его солнечным лучам. — К счастью, я помню лишь один из них. О лилиях, которые я люблю столь же глубоко. «Их аромат земной или небесный?» Мне казалось, что эта строка дышит счастьем… А, быть может, я попросту заимствовала ее у Кристины Россетти. Вы не находите, что это немного напоминает Кристину Россетти?
— «Когда я умру, о любовь моя, Не пой ты мне печальных песен». Это все, что я помню из Кристины Россетти, — признался Тревисс.
— Честно говоря, это все, что стоит запомнить.
Питерс исчез в глубинах дома, чтобы закончить подготовку к завтраку, пока Тревисс и Лиззи Фрейл болтали о том и о сем, без всякой спешки, как два незнакомых человека, встретившихся по счастливой случайности; постепенно, медленно, но неотвратимо он начал сожалеть о своем внезапном озарении — устроить ей ловушку, пригласив на завтрак. Он был близок к мысли, что проявит жестокий и неприятный эгоизм, вызвав у нее болезненные переживания, поскольку он обязательно дойдет до обвинений, если сможет их сформулировать. На мгновение ему захотелось оставить все, как есть, просто угостив ее завтраком, а потом вручить букет роз и с миром отпустить в ее мрачный бесформенный замок, где она жила до своего ареста и куда вернулась после того, как ее оправдали. Он решил избегать любого намека на скрытую причину своего приглашения, дав ей возможность самой вести нить разговора. Если она сделает вид, что поверила в его приглашение, сделанное только из джентльменства и безобидного любопытства, тем хуже — он поведет свою партию.
И все же не без некоторого облегчения он, после долгого обмена пустыми фразами, увидел, что она обратила к нему лицо и сказала:
— Вы передали мне ваше приглашение в столь странных и загадочных выражениях, мистер Тревисс, что я не смогла отказаться. Вы знаете, я впервые выбралась в свет.
— Должен признать, что питаю слабость к загадкам. Но признаю, что это не дает мне права подвергать испытаниям других.
Скрытое большими дымчатыми очками, лицо Лиззи Фрейл выражало лишь полную безмятежность. Тревисс считал, что ей было около пятидесяти, хотя она выглядела более молодой.
— «Прошу вас прочесть стих 15 из Главы IV Книги Бытия (она цитировала его послание) и прийти ко мне на завтрак семнадцатого числа». По меньшей мере, интригующая записка.
— Полагаю, вы ознакомились с указанным стихом?
— Конечно.
— И он для вас ничего не значит?
