Сейчас последние месяцы беременности Веро вспоминаются как череда стремительных, ясных образов. Все катилось к тому дню, что мы обвели в кухонном календаре черным фломастером, — к пятому декабря, когда наш ребенок должен был появиться на свет. Я отказался работать по выходным, и мы с Веро уезжали из Лондона, гуляли на природе, слушая радио в спокойной тишине той унылой осени. Мелькание уличных фонарей, щелканье катафотов, шелест ветра в пролетавших мимо деревьях — все это оборачивалось чем-то вроде метронома, что отсчитывал время до того самого дня.
Мы поехали в Уэртинг, и мой отец был очень заботлив и нежен, поддерживал Веро под руку, и его глаза сияли странной, глубинной любовью к женщине, продолжающей его род. Мы прогуливались по взморью, и серые октябрьские волны рушились на камни и откатывались назад, пенясь и бурля у опор причала. Веро стояла, придерживая живот, вбирая силу ветра, и слезы катились у нее из глаз, и мой отец подходил сзади и обнимал ее, и они поворачивались к морю и старались перекричать ветер.
Мы ездили к холмам. Веро стала ходить вразвалку, как будто только что спешилась после долгой верховой прогулки. Взбираясь на вершины, она стискивала зубы. Мы поднимались на Девилз-Дайк и на Сиссбери-Ринг, спускались в долины, погружаясь в округлые объятия холмов. Мы купили резиновые сапоги и дождевики и гуляли в любую погоду. Она говорила все, что только приходило в голову, болтала, задыхаясь, когда мы поднимались вверх, брала меня за руку и крепко сжимала, когда подошвы сапог вязли в глине.
— Если будет мальчик, я хочу, чтобы у него был домик на дереве. Нам непременно нужно жить там, где есть деревья. А если будет девочка, то у нее обязательно должен быть пони. Пони породы паломино, с огромными темными глазами и длинными ресницами. И мы должны жить рядом с морем. Я хочу всегда слышать море там, где мы будем жить, слышать, как по утрам кричат чайки. А позади пусть будут холмы, чтобы мы могли ходить туда на прогулки, как сейчас, и видеть море издалека, смотреть, как пляшут под солнцем корабли. Ух, помоги мне. Спасибо. А у нас будет «Ага»? [36]Это не слишком буржуазно? Я люблю тебя, Чарли.
Я поцеловал ее, и тут же стайка скворцов пролетела над нами, держась как единое целое, и их перья отливали сверкающим пурпуром в ярком солнечном свете. Мы отправились в Лондон на закате и сделали остановку на какой-то придорожной станции техобслуживания, где выпили горячего шоколада.
Я выкрасил маленькую комнату нежно-желтой краской, которая, как мне казалось, удерживала солнечный свет в конце дня. Веро стояла рядом и смеялась, пока я пытался раздвинуть сборную кроватку. Наконец мы ее разложили, застелили простынями и поставили на нее корзинку. Я подвесил к потолку мобиль с птицами, напоминавшими тех, что висели в безумной теплице Роланда. Здесь были туканы и кетцали, и я раскручивал мобиль пальцем, и птицы от движения воздуха взмахивали крыльями. Веро положила голову мне на плечо, и я чувствовал, что она упирается животом мне в поясницу.
— Как думаешь, он будет счастлив?
— Это может быть не он…
— Думаю, что он, мальчик.
— Да. Думаю, что он будет счастлив.
Время сводится к точке. Подобно песку в песочных часах, время избавляется от незначительного и отливается в чистой струйке крохотных кристалликов. Мы ждем, наблюдаем за падением песчинок между бедрами песочных часов.
Я сидел за столом холодным днем в конце ноября. Бхавин улетел в Нью-Йорк, и я, оставшись один в огромном гулком операционном зале, смотрел на открытку с видом Рапалло и мечтал о тепле, вине и хорошей еде. Зазвонил телефон. Я вздрогнул от неожиданности, сбросил трубку на стол, схватил, прижал к уху и услышал резкое, неглубокое дыхание Веро. Сердце сжалось.
— Пора.
— Ты уверена? Может, ложные схватки?
— Я так не думаю. Да, да, это оно.
Я мчался на машине по темным улицам, пролетал на красный свет под уличными видеокамерами. Я спешил к Веро. Она терпеливо ждала у двери. Сумка с вещами была уже собрана. На лице у нее застыло выражение безмятежного спокойствия. Мы неторопливо поехали в больницу, разговаривая о том, как у кого прошел день. Я видел, что она в ужасе.