Однажды летним вечером мы с Генри сидели в кафе около Галереи Тейт. Малыш спал в слинге и невнятно гукал во сне, Люка, прижав лицо к стеклу, смотрел то ли на Миллениум-бридж, то ли на собор Святого Павла. Мы допили кофе, и Генри собрался везти мальчишек домой. Солнце скатилось почти до самой земли, и на периферии зрения его свет обрел размытые оттенки зеленого и желтого. Кафе было почти пустым, и тишина медленно смыкалась вокруг нас, от нее густел воздух. Генри был задумчив и серьезен.
— Ты все еще любишь ее? — спросил он очень тихо.
Я помолчал и улыбнулся:
— Думаю, я всегда буду любить ее.
— Мне очень жаль, что все случилось именно так. Я просто пытался помочь. Осторожно, Люка! Не лезь туда! (Люка забрался на стул, пытаясь лучше разглядеть «Огурец».[38])
— Мы получаем то, что заслужили, Генри. Уверен, ты это понимаешь. Думаю, я всегда знал, что примерно так оно все и закончится. Я постоянно старался двигаться, уходить, творить новую жизнь. И только теперь чувствую, что по-настоящему остепенился и близок к тому, чтобы примириться со своей судьбой.
— Ты не думай… ты только не думай, что у меня все идеально, Чарли. Веро не любит меня. Если уж на то пошло, она до сих пор любит тебя. Но я могу предложить стабильность. Вы с ней во многом похожи. Думаю, все дело в неудовлетворенности. Это у вас с ней общая проблема. Вы всегда тянетесь за чем-то новым, не желая довольствоваться тем, что имеете. Но я счастлив. Даже когда Веро уезжает на несколько дней и не звонит, а дети болеют. Я укладываю их спать. Я натираю им спинку, когда они кашляют. Я устраиваюсь на первом этаже дома перед телевизором и почти выключаю звук, чтобы слышать, как там наши мальчишки. Мне для счастья достаточно и этого. Воспитывать чужих детей, жить в доме, который мне не принадлежит, с женщиной, которую я люблю, но которая не пускает меня к себе в постель. Жутко, но… но это не так. Слушай, нам пора. Извини, иначе не успеем на поезд. Люка! Пошли!
Он встал, взял Люку за руку и прошел через все кафе. В дверях обернулся и поднял руку. Люка тоже помахал мне, а малыш проснулся, потянулся и зевнул, щурясь от яркого света.
Теперь я сижу в своем офисе и смотрю, как ночь сгущается в тени между зданиями. Смотрю, как собирается на востоке тьма, готовясь развернуться, расплескаться над Сити, чьи тусклые огни кажутся жалкими перед простирающейся над ними бездной. Ночь вползает через замочные скважины, через черноту, что лежит между решетками ливневой канализации, таится возле занавесок и в ставнях окон. Солнце садится быстро, без драматических эффектов, и я включаю яркую настольную лампу. За окном мелькают тени, и я смотрю на ностальгическое мерцание проезжающих внизу автобусов. Какой-то бродяга, стоя на мостовой, закуривает сигарету, и огонек прячется в глубоких расщелинах его лица.
На стене моего офиса есть метка. Я воображаю, что это дырка от гвоздя, на котором когда-то висела фотография того, кто раньше занимал этот кабинет, и его семьи. Я подхожу ближе, и на миг она кажется мне похожей на муху. Вот-вот взлетит, если дотронуться.
Я беру плащ и, перебросив через руку, ощущаю его вес. Делаю несколько шагов, и метка как будто увеличивается. Я прижимаюсь наконец к стене, к холодной белой штукатурке, и понимаю: это точка.
