Под глазами у него темнели круги, он слегка запинался, но не потому, что был пьян, а потому, что протрезвел. Вид у него был до того печален, что я отвел взгляд от крепких, литых грудей, отсутствие белых полосок на которых говорило о лете, проведенном на яхте с вертолетной площадкой, залитых солнцем бухточках и утреннем купании под не выветрившимся еще ночным кайфом. Я взял Генри за руку, похлопал по спине Янниса, потрепал по волосам Энцо, и мы молча спустились на лифте и вышли на сонную улицу.
Домой ехали на такси. За окном лежал темный, таинственный Сити. Равномерно, с четкостью метронома, мелькали фонари, бубнило что-то радио, а меня давил стыд. Прижавшись лицом к холодному стеклу, я чувствовал глухую пульсацию в висках и ускоряющийся ритм сердца. Я сунул в рот голубую пилюлю, раздавил ее зубами и провалился в темный сон, растянувшийся, как мне показалось, на долгие часы. Такси остановилось у моего дома на Мюнстер-роуд. Генри расплатился с водителем, и мы ввалились в вонючую прихожую с отставшими обоями и разбросанными по полу письмами, адресованными мертвым и выбывшим.
Мы разделись и встали к раковине плечом к плечу — в футболках и трусах, с одной зубной щеткой на двоих, и мне вдруг полегчало. Я даже попытался извиниться, как-то все поправить, но Генри поднял руку: молчи. Улеглись на мою двуспальную кровать. Я отдал Генри пуховое одеяло, а сам накрылся запасным из шкафа. Некоторое время мы лежали молча, глядя в потолок. Генри заговорил первым:
— Ты вовсе не обязан ни за что извиняться. Было весело. Правда. Год назад я посчитал бы за счастье вот так оторваться с твоими замечательными друзьями и… потрясающими девушками. О таком вечере я мог только мечтать: кокс, шампанское, гламур. Но теперь… я будто гораздо старше. Наверно, из-за того, что провожу много времени с родителями, присматриваю за Астрид. Но есть и еще кое-что. Веро выходит замуж, у меня работа… я чувствую, что делаю что-то полезное и значимое. Меня это изменило… изменило полностью. В каком-то отношении я завидую тебе. То, к чему ты стремишься, — наркотики, деньги, девушки — все это достижимо. То, чего хочу я… я даже не знаю, чего хочу. Чего-то глубокого, не скоротечного. Иногда я это нахожу в статьях, которые пишу.
Какое-то время я заставлял себя слушать его, хотя в крови еще гудел кокс, а голубая пилюля уже притупляла восприятие и подталкивала в сон. Я даже попытался объясниться.
— Я наблюдал сегодня за тобой. И с трудом тебя узнавал. Меня это смутило. Смутило и разбудило во мне что-то подлое, мерзкое. Я вел себя недостойно. И мне очень жаль. Такое чувство, что я облажался, все испортил. Дело не в тебе и не в Веро. Она все равно никогда меня не любила. И тебя тоже не любила. Она для этого слишком клевая и мудрая. Может быть, если бы Веро увидела тебя сейчас… Может быть, если бы она увидела тебя сегодняшнего, ей бы это и полюбилось. А я… я глуп и ребячлив… как и всегда. А закончится тем, что я сойдусь с какой-нибудь тупой блондинкой и у нас будет куча денег, чуточку секса и дети, западающие на компьютерные стрелялки и играющие с пластмассовыми куклами. Но я даже не представляю, чего еще искать в жизни.
У соседа наверху зазвонил будильник. Я понял, что скоро вставать, и ощутил внутри великую пустоту. Генри спал, с головой укрывшись одеялом. Я соскользнул с кровати и встал под душ, включая попеременно то горячую воду, то холодную. Потом оделся, вымыл яблоко для бродяжки и, оставив Генри с мягкой улыбкой на губах, вышел в серый рассвет.
Мы договорились, что поедем на свадьбу вместе. Мысль о том, что и для Генри это событие скорбное и тягостное, как-то придавала сил. Предшествовавшие отъезду недели выдались тяжкими и мрачными. Лето так и не пришло. Каждый день начинался с ясного рассвета над изысканными террасами Фулхэма, мимо которых я проходил по пути на работу, и солнце отважно разгоняло сумрачные остатки ночи, но потом с запада натягивало дождь, и к тому времени, когда я добирался до офиса, по Беркли-сквер уже кружил холодный ветер, небо закрывали низкие темные тучи и дождик с поразительной легкостью успевал промочить одежду.
Из Штатов стали поступать тревожные новости: рост просрочек по ипотечным платежам, сокращение расходов в сфере бизнеса, банкротство небольшой строительной компании. Мэдисон со страхом смотрела на предсмертно спрямленные кардиограммы рынков. Показатели прибыли в моих утренних мейлах больше не росли, инвестиционные банки распродавали свою недвижимость и готовились к ухудшению экономической конъюнктуры. Видя, как падают доходы, заволновался даже Яннис. Но Бхавин и Катрина по-прежнему излучали оптимизм и требовали от нас держаться прежней стратегии: занимать у банков, которые еще продолжали давать нам деньги, идти на рискованные сделки, вкладывать в сомнительные структуры. Я заметил, что Яннис стал сильно потеть. Пот выступал на висках и щеках, пятнал подмышки, и Яннис постоянно опрыскивал себя дезодорантом и лосьоном «Пако Рабанн», отгоняя висевший над столом неприятный, затхлый запах.
