Она потрясающая. И совершенно всё равно, модная у неё стрижка или нет и какого цвета глаза. Главное, что они не обманывали, а смотрели с ясной простотой человека, который не продаст и не предаст. Максим подумал, что Понтус понял это раньше его, поэтому и ластится к Анфисе всеми возможными способами. Те, кого хоть раз предали, как никто умеют ценить верность.
Нагнувшись, Максим почесал за ухом Понтуса:
— Разжирел, бандит, обленился, точь-в-точь как уголовник на покое.
Приоткрыв один глаз, Понтус вяло махнул хвостом в знак того, что он начеку, и снова уронил на лапы тяжёлую сонную голову.
Подперев щёку рукой, Вера Беловодова слушала лектора и не понимала, о чём он толкует и какое отношение может иметь юриспруденция к тому, что Матвей сейчас на фронте и его в любую минуту могут… На этом она оборвала мысль, приказав себе даже безмолвно не произносить страшных слов в адрес Матвея. Нет! Нет и нет! Его — не могут. Кого угодно, только не его!
Российская армия терпела страшные поражения, в городе появились первые очереди за сахаром и мукой. Разговоры обывателей сводились к запасам продуктов и предположениям, на сколько копеек подорожает ситный хлеб.
Ещё гадали, как долго по времени растянется война. Оптимисты уверяли, что с весенней распутицей войска неприятеля увязнут в грязи и отступят, а пессимисты уныло твердили о слабости российской армии и бездарности полководцев.
В Зимнем дворце открыли госпиталь, где простыми сёстрами милосердия работали императрица и великие княжны. На улицах встречалось много раненых и искалеченных. Те, кому довелось вернуться с фронта живым, рассказывали ужасные вещи о катастрофической нехватке оружия и боеприпасов, когда неприятель засыпает наши позиции снарядами, а артиллерии нечем ответить.
После таких слухов Вера не находила себе места, перестала нормально есть и спать, но на лекции ходила, лишь бы не оставаться один на один с тревожным ожиданием.
Матвей писал длинные, подробные письма, которые теперь приходили не на адрес общежития, а в уютную маленькую квартирку неподалёку от Андреевского собора, где они с Матвеем прожили короткий месяц безграничного счастья после венчания.
Свою мать она сухо известила о замужестве, но не получила ответного письма, зато тётя Матвея Марфа Афиногеновна немедленно телеграфировала своё благословение и сообщила, что на имя Матвея в банк поступила сумма денег в качестве подарка молодой семье. Милая тётя Марфа, даже если бы она была бедна как церковная мышь, Вера любила бы её только лишь за любовь к Матвею.
Поскольку его письма она знала наизусть, то закрыла глаза и стала повторять про себя последнее, по-новому вдумываясь в каждое слово, где муж сообщал, что с отличием закончил школу прапорщиков и теперь приписан к полку полевой артиллерии. Почему артиллерия полевая и какая артиллерия бывает ещё, Вера пока не знала, но мысленно сделала зарубку сходить в читальный зал и перечитать всё, что по этому вопросу найдётся в закромах Бестужевских курсов.
— Вера, ты спишь? — легонько толкнула её в локоть подруга Наташа. — Профессор запомнит и завалит на экзамене.
— Я не сплю.
Стараясь сосредоточиться, Вера потёрла пальцами виски, но мысли упрямо летели за тысячи вёрст от Петрограда.
Наташа наклонилась к её уху:
— Сегодня у Чердынцевых собирается кружок большевистской партии. По слухам, приглашён очень интересный человек, фамилия держится в секрете. Пойдёшь?
— Нет. — Вера отрицательно покачала головой. — Не хочу.
— Ну да, ты же теперь купчиха, — еле слышно фыркнула Наташа.
Наташина ирония больно задела своей несправедливостью. Вера нахмурилась:
— Я женщина, чей муж на фронте.
— Тем более!
Профессор посмотрел в их сторону, и обе замолчали, старательно изображая внимание.
Наташа окунула перо в чернильницу и нацарапала на клочке бумаги: «Большевики агитируют за окончание войны. Ты должна пойти ради Матвея».
«Интересным человеком» оказалась милая девушка с чудесными серыми глазами и пухлым ртом, созданным для нежной улыбки. Она сидела за столом у самовара и пила чай с лимоном, отламывая от филипповской булочки по маленькому кусочку. Вере с Наташей хозяева тоже сразу налили чаю и вместо сахара придвинули жестяную коробку монпансье:
— Сахар нынче в дефиците. Наверное, скоро введут карточную систему.
Девушку представили как Надежду Лаврентьевну. Она обвела глазами собравшихся: на посиделки набралось человек двадцать, по большей части разночинцев, исключая молоденького военного в новенькой форме.
— Товарищи, как вы знаете, с начала войны запрещены всякие собрания и митинги, поэтому, если нагрянет полиция, помните: мы отмечаем именины хозяйки дома.
При упоминании полиции хозяйка съёжилась и, как показалось Вере, была готова убежать за тридевять земель, если бы муж не придержал её за руку.
Надежда Лаврентьевна со стуком поставила чашку на блюдце:
