В старости человек боится стать беспомощным и беспамятным – молит о том, чтобы покинуть этот мир спокойно, не став родным в тягость. Но все забывают, что только преодолевая трудности, душа научится летать.
Дарья помассировала ноющую спину, кончиком ситцевого платка вытерла мокрое лицо. Нездоровилось с утра, но она не собиралась бросать намеченную работу, тем более, что осталось прополоть лишь ряд картошки. Вот закончит и отдохнёт – выпьет любимый чай со смородиновым листом. Вечером приедут дочки с детьми, редко удаётся собраться всем вместе, но на её день рождения они решили сделать подарок. В доме станет шумно и весело: внуки, словно скворцы весной, начнут щебетать и ссориться. Дарья уже придумала, чем угощать дорогих гостей. После обеда затеет пирожки с тремя видами начинки, настрогает окрошки, запечёт в духовке буженину. Она заправила выпавшую из-под платка прядь волос голубоватого цвета. С юности Дарья была пегой, непонятного цвета, вечно приходилось подкрашивать волосы, а сейчас вымоешь седую голову оттеночным шампунем – красота! В груди стало жечь, будто кто-то внутри развёл костерок. Дарья вздохнула, не сдаваться: до конца ряда метров тридцать не больше. Не прополотая картошка будет маячить перед глазами, мешая радоваться приезду детей. Она поднажала, острая сапка смачно рубила толстушку и щирицу. Вот! Справилась. На бледном круглом лице, усеянном капельками пота, удовлетворенно заблестели карие глаза. Дарья медленно шла с огорода, попутно любуясь ухоженными грядками: моркови, свеклы и молодым хрустким горошком, радостью ребятни. Ей нечего печалиться, шестьдесят – не возраст. Побегает ещё. Пусть худая и щуплая, зато не сгорбилась. И на душе светло: дочки устроены, зятья работящие, не пьющие, внуки красивые. Что ещё надо? Жаль Миша не увидел рождения третьего внука, порадовался бы вместе с ней. Не успел отдохнуть на пенсии, так и уехал в вечность на любимой «Ниве».
«Папа не мучился, – утешали дочки, – умер мгновенно.
Не удалось ему спастись от махины грузовика, вылетевшего в лоб. Дарья при детях держалась, не билась в рыданиях, нечего расстраивать, им и так тяжело. Дочки-близняшки, будто переливающиеся сосуды, удваивали чувства друг друга, будь-то радость или горе.
«Ничего когда-нибудь увижусь с Мишей, – утешала себя Дарья и пожелала всей душой. – Дай, Боже, хорошую смерть, чтобы не пришлось ухаживать за мной детям, никому не быть в тягость, упасть, как птица на лету».
Дарья набрала в ванну воды, жжение в груди усилилось, теперь там не маленький костерок, полыхало пламя, ноги налились непривычной тяжестью. Она с трудом вымылась, кое-как обрядилась в ночную рубашку.
«Ничего-ничего вздремну немного, и всё пройдёт», – прошептала Дарья деревенеющими губами.
Диван показался непривычно жёстким, спина сразу онемела. Дарья попыталась набрать номер, но руки ослабли – телефон выскользнул, с глухим стуком упал на коврик. Каждый вздох усиливал жжение и боль, отчего-то пропали все звуки, голову, словно, ватой обложили. Кокон тишины разорвал странный звон.
Дарью осенило: пришло её время.
– Спасибо тебе, Господи, за лёгкую смерть. Как и хотела на лету и не в тягость.
– Глупая ты, Дарья, – раздался тихий укоряющий голос, – теперь ты и все твои близкие уйдут на следующий круг перерождения. В каждой из жизней ты не позволяешь им научиться состраданию и терпению.
– Разве плохо уйти легко? – вспыхнула Дарья, не удивляясь присутствию невидимого собеседника и прекращению боли. Она не чувствовала тела, хотелось взлететь и парить над землёй.
– Плохо. Ты – нерадивая ученица. За сотни лет не усвоила урок и держишь в заложниках родных.
– Состраданию и терпению они научатся с другими людьми, – не согласилась Дарья. – Я люблю своих детей и не желаю, чтобы они мучились с полубезумной старухой. Хочу оставить о себе тёплые воспоминания.
– Столько лет впустую, – в голосе невидимого собеседника звучало сожаление и жалость. – Так и не научилась доверять детям, не избавилась от страха…
Дарья понимала: высшая наглость спорить с тем, кто сейчас говорит с ней, но не утерпела:
– Я ничего не боюсь!
– Боишься разочароваться в дочерях, вдруг на самом деле воспитала их не так, как думала – это и есть недоверие. Боишься душевных страданий и боли, поэтому старалась загнать себя работой в мирное время, искала опасность в годы смуты, лишь бы умереть первой. Тебе чуждо смирение, ты не сумела победить страх потери детей. Но самый тяжкий грех – отсутствие веры в себя.
– Неправда. Я всегда надеялась только на себя.
Послышался смех.
– О смирении ты не споришь?
Дарья ощутила себя неразумным ребёнком, на которого любящий родитель изливает тепло и свет.
– Не спорю.
– Поверь в себя: ты сильная справишься с любой бедой. Поверь в дочерей, они будут терпеливы и не перестанут любить тебя. Хоть раз доживи до преклонного возраста. Даже я устал наблюдать за твоими бестолковыми метаниями в круге перерождений. Только вряд ли ты вспомнишь наш разговор, я сам дал людям право выбора и свободу воли.
Дарья взмолилась:
– Я прожила счастливую жизнь, не хочу начинать всё заново.
– Должна. Могу только пожелать: пусть твой сотый круг станет последним.
Вернулись звуки: за окном чирикали воробьи, часы гулко отбили полдень.
