Больная рухнула на пол и стала биться в истерике и рвотных спазмах. Ее так выламывало, что мужики и двое монастырских служек едва могли ее сдерживать за руки и за ноги. Смотреть на конвульсии было жутко. Из ее горла вырывались дикие, лающие звуки. Ее вырвало.
– Пошел, пошел! – завопил отец Андрей. – Выскочил! Отойдите от двери-то, не мешайте ему выйти!
Толпа в ужасе шарахнулась – выход бесу был свободен, открытая дверь зияла чернотой ночи. Кто ее открыл?
Больная постепенно затихла; ее подняли и поставили на ноги. Она дико озиралась и всхлипывала, стуча зубами.
Андрей вытирал полотенцем со лба и щек ручьями струившийся пот. Он шатался от усталости, но смотрел победителем.
– Ну и упорен бес. Ничего, опросталась во славу божию. Теперь ей будет легче. Видали, как
Мы вышли из кельи в смятении. На дворе была уже ночь. Мы сомлели от духоты и страшных заклинаний. А главное – чувствовали себя глубоко униженными. Ведь и мы вместе со всей этой серой толпой так же глупо и безотчетно, как и все, метнулись от двери, чтобы «дать дорогу» бесу. Как и все, мы были потрясены мерзким ощущением панического страха перед «нечистою силой». Куда девалось наше гордое свободомыслие? Вот тебе и «мыслящие человеки»! И мы поторопились уйти домой, даже с Федькой не простились.
Мы шагали, спотыкаясь, по лесной тропинке. В лесу было темно, хоть глаз выколи. В ушах еще звучат страшные Андреевы заклинания. Внезапные лесные шорохи заставляют нас вздрагивать. Перед глазами что-то мелькает, как наваждение. Слабый, зеленоватый, какой-то зловеще-мертвенный свет то появляется, то исчезает между кустами. Что за чертовщина? Мы замедляем шаги, сбиваемся теснее и затаив дыхание двигаемся к таинственному сиянию. Выходим на поляну и видим непонятное – без шума и треска, без огня и дыма горит бледный костер, излучая немигающий, холодный, фосфорический свет. Подходим ближе – гнилой пень! Фу ты, дьявол, только и всего!
Санёка первым попытался встряхнуться:
– Фокусы, белиберда! Массовый гипноз! Я читал в журнале про индейских факиров, они почище этих чудеса вытворяют.
– «Есть многое на свете, друг Горацио…» Ведь бабенке-то стало лучше?
– Вот-вот! Теперь пойдет звон по всей деревне. Отец Андрей бесов изгоняет! Отец Андрей Дуньку вылечил!
Арефий сидел у костра с собакой, поджидая нас.
– Что-то вы долго. Ну как, ловко Андрей чертей пугает? А я кашу сварил, пшенную, с салом. После чертей в самый раз кашки-то.
У костра к нам возвращается хорошее настроение. Мы проголодались и рады и каше, и арбузу, который следует за кашей. Санёка совсем развеселился и ораторствует:
– Жалко, Арефий, что ты с нами не ходил, не видал, какие Андрюшка фортели выкидывает. Он этой дуре бабе дал рвотного выпить, ее и начало наизнанку выворачивать. Она блюет, а он вопит: «Бес пошел, бес пошел!»
Зато в чертологии мы теперь профессора. Всё знаем: есть черти дневные и ночные, земные и водные, лесные и тростниковые, озерные и колодезные. Тебя здесь озерные черти не одолевают? Озеро-то близко.
Арефий зевает:
– Ну хватит про чертей, спать пора.
Костер погас, стало темно. Над головой засияло созвездиями темное августовское небо.
– Какая это звезда? – спросил Арефий.
– Вега, в созвездии Лиры.
Сашка стал тихонько декламировать:
– Поэзия! – сказал Санёка насмешливо, напирая на «о» и на «э»: пОЭзия.
– Оставь, не мешай человеку. Жарь, Сашка, дальше!
продолжал Сашка и дочитал стихотворение до конца.
Мы постояли еще, помолчали и полезли в шалаш укладываться на ночлег,
Дом был одноэтажный, деревянный, серый, старое «дворянское гнездо»; окна высокие с полукруглым верхом, сирень – ровесница дому – разрослась в палисаднике густо и зелено. Я открывал калитку, проходил двором мимо доброй и нестрашной собаки, сеттера сучки Альмы, и входил в дом судьи.
В комнатах благоухало чем-то сладостным, волнующим, женским.
– Нард и шафран, аир и корица, мирра и алой со всякими лучшими ароматами… – шептал я, припоминая слова «Песни песней».
Царица ароматов – Пенорожденная – вся в чем-то кружевном, легком и прозрачном, сидела за роялем в солнечной гостиной и заливалась хрустальными руладами. Золотые волосы ее были зачесаны кверху и на шее вились мелкими колечками – «признак крови и силы», как заметил Тургенев.
Ее рулады без слов казались мне тогда одной из многих необъяснимых барских причуд, но мой оракул – страховой агент Федор Антонович говорил мне: «Нет, брат, у Маргариты Юрьевны действительно редкий голос, она поет, как настоящая оперная певица!»