– Сразу после её слов, о «белой суке», я решил, что сделаю с ними, поэтому незамедлительно запечатал магией все выходы. Они долго бегали по комнатам, стремясь выбраться, но четно. Им было не суждено уйти оттуда, пусть и не сразу, но они это поняли и тогда дочь, не придумав ничего другого, побежала в свою спальню, схватила лежащего на кровати младенца и закричала: «У меня ребёнок! У меня ребёнок! Я мать!». Она вцепилась в этого малыша, тот плакал, практически орал. Но в младенце не было ни капли её крови. Всё это время моё тёмная половина ликовала, подстрекала меня, возбуждала худшие черты моей натуры.
– Ч-что ты сделал с ними? – приглушенно спросила чародейка.
– Отдал их своему Тёмному. За свою жизнь я всего дважды осознанно давал волю Арлекину – так зовут мою тёмную половину. Первый раз это произошло по неопытности, ещё в подростковые годы, но тогда при трансформации в комнату зашёл Корвин. Увидев его, Тёмный испугался и оставил меня в покое.
– Даже Тёмные его боялись?
– И они тоже, – Солоном замолчал и поправил пальцем тарелку. – Когда эти женщины стали кричать, меня охватила слепая ярость. Я не мог простить их. Они вели себя словно животные, в них не было ни любви, ни сострадания. Хотя чего я от них хотел? Не знаю. Может извинений или… не знаю. Они были напуганы, но каждая боялась сама за себя. Матери было всё ровно, что будет с дочерью, а дочери было плевать на мать. Я отдал Арлекину своё тело, временно превратившись в него.
Кира закрыла глаза, отвернулась.
– Я никогда не забуду их крики и его чудовищный нечеловеческий смех, – понуро признался Соломон. – То, что Арлекин делал с ними – не одному даже самому воспаленному уму не придёт такое в голову. Тёмные знают толк в пытках. Это длилось нескольких минут, но не для них. В итоге впав в состояние безумия, они отчаялись, стали умолять его о смерти. Я же тогда отстранился от происходящего, спрятался где-то в глубине своего сознания, где холил и лелеял свою злобу. Но когда он закончил с ними и переключился на младенца, я вмешался.
Кира вздрогнула от ужаса, её испуганный взор забегал по его лицу.
– Я его остановил. Не бойся, я бы никогда не допустил такого, – поспешил ответить он и эти слова немного успокоили девушку. – К тому же он не сумел бы ему навредить, безгрешные души всегда под защитой.
– Чей это был ребёнок? – дрожащим голосом спросила она.
– Это был сын дочериной подруги. Ранее дочь обокрала подругу, а потом спустя время пришла к ней просить что-то. Та обвинила её в воровстве, дочь это взбесило, поэтому чуть погодя она со своим парнем вернулась и выкрала ребёнка.
– Ты же вернул его, так? – с надеждой спросила чародейка.
– Конечно. Мать ребёнка тоже была неблагополучна, но вернув младенца, разревелась. Плакала от счастья и без конца целовала его, – Соломон покрутил ножку винного бокала. – Мать, любящая своё дитя – так и должно быть.
Закрыв лицо дрожащей рукой, Кира заплакала, усилив его чувство вины. Соломон вновь поймал себя на мысли, что ещё никому не рассказывал о том, что пережил тогда. Он уже давно ни перед кем не изливал душу. Этот случай первый за многие годы. Что же изменилось в нём самом?
– Прости, что испортил нам вечер. Вряд ли такого свидания ты хотела.
В ответ Кира затрясла головой, но заговорить смогла не сразу.
– Ты не виноват в том, что случилось с ними…
– Не надо Кира, пожалуйста. Не пытайся искать мне оправдание. Спасибо за заботу, но я виноват. Дело не в том, как они себя повели и что сказали, а в том, что сделал я. Я намеренно отдал их Арлекину. Так же как и убийца Кэтрин, я мог этого не делать, но сделал, уподобившись ему.
Собрав всю свою волю, он постарался прогнать эти мысли и воспоминания. Мысли, конечно, можно сменить, но вот чувства уходят не сразу. Спустя пару минут он успокоился – ныне этот выработанный навык для него привычен, а раньше если это у него и получалось, то с большим трудом, благо за годы боль притупилась, хотя она по-прежнему рвёт ему сердце.
Чародейка молчит, рассматривает лежащую перед ней салфетку. Даже в таком заплаканном виде она необычайно мила. Как и любая женщина, она не хочет стареть, но в отличие от прочих за зелья она принялась не в семнадцать. На вид ей не больше двадцати пяти – должно бы это осознанный выбор. Возможно, она не захотела быть похожей на свою более молодую версию. Что же тогда ей двигало? Желание чтобы её воспринимали всерьёз? Попытка откреститься от прошлого? Или недовольство прежними чертами лица, которые с годами стали намного красивей?
– Каким же я тогда был глупцом, – признался Соломон. Собеседница подняла на него взгляд. – Нужно было позвать тебя на свидание ещё тогда.
Она издала горький смешок и через полминуты улыбаясь, ответила:
– Хорошо, что не позвал – я бы согласилась, – глаза её ещё красные от слёз.
– Думаешь всему своё время?
