Ты видишь Великую Гору Небес и то, что заметно сквозь гору, слышишь плеск осиновой рощи и запах цветущего тмина. На коже твоей оседает горькая пыль.
Холодный камень в ногах, тяжесть.
Ты чувствуешь все, но не можешь сказать.
Над прибрежной осокой летают стрекозы, водяная крыса возится в ивовых зарослях.
Ты тоже умеешь двигаться. Ты поднимаешь с земли белый камень. Ты думаешь:
Вот кто знает цену молчанию.
Камень этот тебе как родственник, ты касаешься камня губами, открываешь рот:
О Оло.
И далее повторяешь по памяти имена в порядке Сотворения:
Ветер листает Книгу Адама, что записана на кленовых листах. Я стою у старого Клена, читаю, и Клен отвечает – покачивается. В его венах нагревается сладкий сон. День будет долгим и жарким. Теперь, когда я стал понимать растения, это меня не радует. И на поле теперь я смотрю не усталым взглядом пахаря и не похотливым – землевладельца, но долгим и пристальным, полным земного торжества и небесной печали. Глазами дерева.
Белоголовые одуванчики стоят по колено в плевел-траве, ветер качает их нимбы. В Корабельном поле явились спелые одуванчики, как собор тех святых, просиявших в земле Российской, чьи имена не будут открыты.
Господу нужны не только чтецы, но и плотники. Даже дворникам и прачкам найдется дело в Новом Иерусалиме. Они выметут пыль из-под ног разбойников, помилованных в день Страшного Суда, и добела отмоют их одежды. Они уже там и ждут нас.
Святые – небесные квартирьеры.
Стрекоза сидит на моем плече, я смотрю, как она дышит. Будь я фотограф, что продает свое зрение, я бы сделал портрет стрекозы, но я не помню, кем я был.
Складки на коже Клена говорят о морозах и весеннем пожаре. На моей ладони линии тоже переплелись, образовав знак огня. Теперь, наверное, в руке можно кипятить чай.
Уплотнения в ветре тоже говорят. Клен затихает. Свет, ветер, запах реки образуют над нами прозрачную пирамиду, на вершине которой – Ангел.
……………………………………………………………………………………………
Я открыл для приветствия рот, и ветер загудел во мне, как в пустой бутылке.
Мне стало страшно от ощущения своей пустоты.
Я знаю, что смерть нигде меня не поджидает. Мы неразлучны с ней, путешествуем вдвоем, и каждый пронзительный пейзаж, неожиданное событие или физиологическое состояние я привык оценивать по пригодности слияния с ней. Что если бы здесь и сейчас я умер, было бы это красиво, прилично, или, по моим заслугам и прегрешениям, можно поискать другие места.
Еще в Кэмбридже, когда я увидел Ангела впервые, мне стало понятно, что это высшее достижение жизни.
Тревоги, составляющие мою повседневную жизнь, в сравнении с тем могучим чувством, что настигло меня на Корабельном поле, выглядели жалко и несерьезно. Подобно тому как в крайних своих проявлениях сходятся жар и холод,
То есть речь идет уже не о смерти, а о том, что за ней следует.
Ангел сделал шаг и плавно скатился по грани пирамиды.
Он находился в отдалении и улыбался, глядя, как я быстро крещусь, стоя на коленях, на корнях Клена.
Ангел тоже перекрестился, прошептал благодарственную молитву. Хозяин поля наконец-то вернулся домой.
Он жестом приказал мне приблизиться. Я повиновался. Ангел обнял меня и сверху покрыл, как епитрахилью, крылом. Его дыхание было чистым и ароматным. Он ничего не сказал, но в голове моей сами собой загорелись четыре слова:
И я успокоился. Закрыл глаза и увидел сон:
Моя сестра Марина стоит в воде по пояс, машет мне рукой и с каждым движением все глубже погружается, пока не исчезает совсем. От нее остаётся лишь чистый прозрачный голос, что существует теперь сам по себе и поет, подражая жаворонку:
Когда я проснулся, жаворонок из сна порхал перед самым моим лицом, едва не задевая его крыльями. На листе лопуха у Клена лежали лиловые персики, еще сохранившие нездешние ароматы. Должно быть, пока я спал, Ангел наведался в какой-то сад на Востоке. Я разломил персик и понял, что голоден.
