В обычном районном городке Акшинске преступления совершаются и расследуются обычными людьми. Может ли преположить ничем не примечательный следователь-криминалист Анна Чернышова, что работа по обычному убийству прошлых лет выведет на самого кровавого маньяка России?Чем определяется успех расследования уголовного дела: случайной удачей или многодневной незаметной работой обычных людей?Отражается ли преступление только на своих жертвах или его последствия затрагивает, казалось бы, совсем непричастных, расходясь как круги на воде?На все эти вопросы предстоит ответить читателю, ознакомившись с одним из расследований следователя Чернышевой и ее коллег. Таких, как мы с вами.Содержит нецензурную брань.
Ляльки все не было и не было. Макароны, которые я сварил по приходу из школы, давно остыли, склеились комбижиром в серый ком. Хотелось есть, но я хотел дождаться Ляльку. Я знал, что она еще долго не придет. Опять. Без Ляльки было тоскливо.
Из школы я пришел еще в два часа, сварил макароны, хотел закинуть в них тушенку, но тушенка в кладовке закончилась. Есть макароны не хотелось – отрезал горбушку белого, посыпал сахаром и, не снимая формы, пошел на улицу. Лялька будет орать за то, что я не переоделся, но плевать, мне плевать на все: на Ляльку и на ее ор, на школьную форму и саму школу.
Я таскался по городу до темна, сначала дошел до центра по тропкам, давно отысканным мною среди сараев и территорий предприятий. Это были мои дороги, их не знал больше никто, я смог сократить любой путь в городе. Сколько себя помню, я искал дыры в заборах, перекидывал доски через ручьи, искал проходы по краям оврагов. Я знал каждую ржавую бочку и утопленную рессорину на заводских территориях, облазил все стройки и котлованы. Мои руки были постоянно покрыты корочкой цыпок, носки ботинок быстро сбивались, пятна не отстирывались с одежды, пуговицы отрывались с мясом. Когда Лялька видела нанесенный урон вещам, она визгливо орала, хлестала по лицу испорченной одеждой. Впрочем, больно мне не было.
На центральной площади города я посидел на кирпичах в тени зеленой деревянной трибуны, прикинул, где бы взять 20 копеек на два жаренных пирожка с ветчинной колбасой – хотелось есть.
Денег не было, я решил дойти до гастронома, где продавались эти пирожки, поискать копейки. Я планомерно обошел автобусные остановки, позагребал мягкую пыль кедами – на остановках часто находилась мелочь, но сегодня мне не везло.
Около гастронома я увидел парней со школы, Валька из нашего 4 "а" класса, еще трое пацанов по старше. Они тоже были из нашей школы, но, как их зовут я не знал. Парни все были на велосипедах. Удерживая велики ногами, пацаны собрались на сухой бетонной площадкой перед магазином. Валька стоял перед ними на сверкающем синем с фиолетовым переливом "Салюте-С".
Мне хотелось поскорее уйти и хотелось посмотреть на новый Валькин велик. "Салют-С" – мечта каждого мальчишки. Я не знал ни одного, у кого бы был такой велосипед. Я зашел за тополь и смотрел, как Валька нарезал на велике круги, демонстрировал тормоза. Двое из его товарищей были на красных "Камах". Рули и сидушки велосипедов по пижонски выдвинуты на полную высоту, вокруг сидушек натянута золотистая бахрома со знамени пионерской дружины, спицы обвернуты проволокой в разноцветной оплетке, гранатово отсвечивали катафоты. Третий парень был на "Уральце", под задним крылом которого болтался кусок резины, с шестиугольником из восьми красных треугольных катафотов – высший шик. Но Валькин велик был самый крутой. Парни уважительно осматривали приобретение.
У меня не было никакого велика, даже "Школьника". Я тоже хотел, лучше, конечно, "Салют". Я смотрел на Валькин велосипед, и понимал, что он мой. И вот уже мои руки лежат на удобных резиновых ручках с выемками под пальцы, моя нога ощущает упругое сопротивление педалей. Я уже несся с самого затяжного спуска, слегка теряя слух от бокового ветра, когда парни решили проверить велики на скорость и уехали от гастронома. Иллюзия разрушилась, боковой ветер утих. От горечи во рту у меня накопилась слюна.
Идти в гастроном и искать около него мелочь расхотелось. Срезая углы, через дворы я пошел на вокзал. На вокзале до вечера сидел в одном удобном своем местечке в живой изгороди, смотрел на компанию длинноволосой шпаны, с жадностью прислушивался к обрывкам жеребячьих истории, пересыпанным бодрыми матюшками, и обстругивал палочки. Когда палочка заканчивалась, я срезал новую и превращал ее в стружку. Подходить к прыщавым пэтэушникам ближе я опасался – понимал, что они меня прогонят. А я не хотел, чтобы меня прогоняли. От этого я злился.
Когда палочки мне надоели, я, расчистив от слегка кудрявых щепок разной степени высушенности себе участок, поиграл в ножички, Все мои рюмочки, вилочки, локоточки и коленочки выполнялись безупречно, вот только показать их было некому. Нож входил в землю глубоко и ровно по самую рукоятку в одно и тоже место.
В ранних весенних сумерках я стал подмерзать, не торопясь, побрел к дому на самую окраину города, понимая, что Лялька домой не пришла. Во дворе, не теряя надежды, глянул на окна, свет у нас не горел.
У подъезда сел на лавку, сколоченную местными алкашами. Один конец неокрашенной доски был прибит к дереву, второй примотан куском стальной проволоки к вкопанной в землю автомобильной шине. Я достал нож, нашел свой давний запил и стал пилить отполированную множеством штанов доску, пока палец не сорвался на лезвие и содрал на суставе кожу. Выступила капля крови. Маленькая, она казалась почти черной в сгущающихся сумерках. Под ложечкой у меня защемило и захотелось в туалет, как всегда при виде своей крови.
