Знаешь, Игорь, я никогда не любила твоей квартиры в рваной паутине теней от хрустальных светильников. Днём она кричит голосами улицы, постоянный прибой шоссе заставляет дребезжать оконные стёкла, а по ночам её (как растопыренные пальцы – чулок для штопки) распяливают фары редких машин. Их лучи сначала твёрдые и узкие, затем редеют, растягиваясь по комнате, и исчезают в углу, уходят, как и пришли, наискосок. Это мрачная квартира без лица, где мебель, точно такая же, как у соседей, стоит точно так же, как у соседей. Ночами кажется, что по комнатам кто-то ходит, потому что скрипы, шорохи сквозняка и шумы в трубах и вентиляции сливаются в образ присутствия кого-то такого же безликого, как и всё вокруг. Я боялась ночей в твоей квартире. Твоя пятнистая, похожая на карту Луны, пахнущая потом спина не ограждала меня от ужасов в ночи. Я никогда не думала, что люблю тебя. Ты был вариацией моего страдания, ибо душа моя, видимо, плохо вошла в паз этого тела, или тело моё оказалось вроде ботинка с гвоздём, но вся моя жизнь – это сплошное не то и не так, и не могу я угнездиться в реальности.
Мне был двадцать один год, когда от одного только отчаянья я стала жить с Кем-то. Когда он был рядом, в моей жизни торчала заноза: хорошо, пускай золотая, но всё-таки иголка вонзилась мне под кожу, и хотелось её выдернуть. Человек, с которым я жила, просто заходил в комнату, и этого было достаточно для того, чтобы я возмутилась, ведь заходя, он по закону Архимеда вытеснял из комнаты часть моей свободы. Я ушла, и зализывала рану, потому что оказалось, что золотая иголка впилась слишком глубоко. Теперь я никогда не вспоминаю этого человека, как будто бы чем-то виновата перед ним.
В двадцать три я влюбилась. Я была счастлива только надеждами и ожиданиями. Я воображала себе такую близость, что начинала понимать, что значит «двое одна плоть» или «две души, как пламя двух свечей, слитое в одно». Но вместе с К. я была ещё несчастнее, чем в разлуке с ним. Никогда я не была так несчастна, как с любимым, потому что необыкновенное единение осталось в моей фантазии, и я ничего не могла поделать с отчуждённостью. Быть рядом и врозь – как это хорошо с чужим, и как ужасно с родным человеком. Я рассталась с К. потому, что была несчастлива с ним, и снова страдала от одиночества. А К…
Только ли в моих снах существует моя Родина? Мне снится поистине прекрасная местность, я могу начертить её карту, а топонимы твёрдо закреплены за местами, – неужели не существующими на Земле? Ни в одном самом подробном атласе не могу я найти ни Курпинского леса, ни села Слонского…
Часто во сне я ищу Сурковский лог, знаю, что выйти к нему можно из Курпинского леса, но местность меняется у меня под ногами. Не успею я оглянуться, а всё уже не так. Скульптор ещё не вылепил моей Родины из этой земли, а я уже люблю её, и прощаю ей бесформенность…
В этот раз я почти добралась до Сурковского лога, но снова была обманута. Вместо него я попала в другой, Шовский. Я пошла по руслу ручья. Он то разливался в ширину, то почти исчезал в траве, которая причмокивала и как губка пускала слюни под моей ногой. Рыжие песочные пляжи сменялись острыми, словно обрубленными, берегами, или болотцами. Я перебиралась с одного берега на другой и вспугивала парочки крякв. Тёмная синева осколками тонула в воде, как бывает при солнечном небе и илистом дне. Однажды я поднялась на холм (когда-то он был берегом широкой и глубокой реки). Там шумели сосны, и не было ничего, кроме пустых полей и ветра.
Наконец лог влился в Курпинский лес. Ветер был сладким. Птица взлетела, и солнце прошло сквозь её крылья, превратив перья в лучи. Я вспомнила (часто я вспоминаю во сне какие-нибудь странности), что все войны – от шума ветра в поле, он поёт о набегах и победах, зовёт вперёд. А лесной ветер славит Бога. Осёдлые и кочевники воспитаны разными ветрами. Движение ветра, путь которому преграждают деревья, кругообразно, такой ветер «возвращается на круги своя», и человек, подпадающий под действие его ритма, составляет представление об осёдлости и сельскохозяйственном круге жизни. Звук полевого ветра – бесконечное стремление вперёд, человек, подчиняющийся этому ритму, представляет жизнь как движение по прямой.
