На подъездах к Женеве дождь перестал и даже солнце проклюнулось. Озеро под гигантским сизым облаком блеснуло чистым серебром и исчезло слева, за пейзажем пригородным, расхристанным, промытым дождем.
– Фот, ты опять… – сказала Соня, глядя в окно. – Как в Круке. Фсе мы тебя слушали… Как я сейчас.
Кузьма молчал, сосредоточившись на дороге, которая ожила, появились пешеходы на перекрестках, автомобили, велосипедисты…
– И ты ф эту женщину тогда флюбился… – помолчав, добавила Соня.
Кузьма нажал на тормоз. «Ниссан» заверещал шинами на мокром асфальте и остановился у белой черты с надписью STOP.
– Да. Я полюбил ее на всю оставшуюся жизнь… – сказал Кузьма с растерянной улыбкой и посмотрел на Соню. Он сознался впервые и нечаянно.
Соня на него поглядела, в самые глаза. На перекрестке горел красный свет. Зажегся зеленый, Кузьма нажал на газ и сказал, строго глядя на дорогу:
– Ты единственный человек, которому я в этом признаюсь: я люблю всех, кого когда-либо полюбил. Их не так уж много. Но они есть всегда. Я из них состою.
Уж очень серьезно он это сказал. Но какая-то счастливая искра в нем пролетела. «Ишь, каков я!» – подумал Чанов, улыбнулся и покосился на Соню. Ему казалось, что и Соня подумала о нем примерно то же и так же.
– Я ф отпаде… – через некоторое время сказала Соня голосом серьезной женщины Лизки, студентки Вышки.
Жизнь была легка! Она только начиналась, она двигалась, расширялась, и все в ней росло и менялось с каждым мигом…
До самого дома священника они больше не разговаривали.
Жилище отца Георгия Кузьму удивило. Во-первых, это был не домик священника, а квартира в современном шестиэтажном доме. Чанов нажал на кнопку под фамилией Dadashidze, дверь отворилась, и Кузьма с Соней оказались не на лестничной площадке, а сразу в кабине лифта, который поднял их на шестой мансардный этаж. Они вышли через раздвинувшуюся противоположную стенку кабины и очутились прямо в просторном холле, лицом к лицу с отцом Георгием. Он был в белой рубахе с засученными рукавами, в джинсах и в фартуке. Едва поздоровавшись, он сказал:
– Кузьма, ты мне нужен.
Из гостиной вышла молодая женщина, видимо, попадья, милая и маленькая. Она взяла Соню за руку и, щебеча по-французски, повела за собой. Кузьма, сняв куртку, отправился с хозяином на кухню, где посередине стояла электроплита с панелью черного стекла и вообще царил хай-тек. Но пахло вкусно.
– Все уже за столом, а мне необходим помощник. Я заложил в гриль шампуры с осетриной, их пора вынимать, и делать это лучше вдвоем. Вот эта штука – под шампуры, держи ее и подставляй мне всякий раз новое свободное отделение, вот так… Понятно?
– Понятно, – послушно согласился Кузьма.
Хозяин открыл гриль-шкаф и быстро-быстро выложил из него в странное архитектурное сооружение, напоминающее фасад Парфенона, дюжину горячих шампуров-колонн из бело-розовой, чуть дымящейся осетрины.
Затем отец Георгий снял фартук, перекрестился на небольшую темную иконку Николая Чудотворца и отправился к гостям. Следом за ним двинул Кузьма, держа за рукоятку в виде портика осетровый Парфенон.
Вокруг стола сидели по одну сторону Кульбер, Марго и Давид, по другую Блюхер и Соня, рядом с нею – свободный стул для Чанова. По торцам стола – хозяин с хозяйкой. Кузьма поставил Парфенон в центре, уселся с Соней. Прямо перед ним на белой стене висел хороший список рублевского «Спаса в силе».
Кузьма переглянулся с каждым, сидящим напротив.
Кульбер глянул приветливо, кивнул и перевел взгляд на Соню. Марго интересовалась зеленым пхали и расспрашивала Давида о рецепте. Она отвлеклась на миг, помахала рукой Кузьме. Дада тоже отвлекся и сказал:
– С Новым годом!
– И тебя! – ответил Кузьма. И заметил, как Давид перевел взгляд на Соню и смотрел на нее, пока не дождался ответного взгляда. Он ей кивнул и улыбнулся, каким-то таким образом, что у Кузьмы отлегло от сердца. Нет, этот нынешний, задумчивый, сдержанный человек, всего три месяца назад пытавшийся покончить с собой, не был несчастен… Отец Георгий встал, прочитал молитву, перекрестился и сказал:
– Друзья, с Новым годом! Сегодня праздник светский, к тому же идет Рождественский пост, так что я со своей седой бородой уместен за этим столом разве что как напоминание о Деде Морозе. Посему с радостью поручаю почтенную роль тамады Василию, он будет править нами за этим столом… Но чуть позже. Сначала пусть Давид скажет несколько слов. Как раз сегодня ему пришло известие, о котором стоит сообщить друзьям.
Давид поднялся.
– Действительно. Я вступаю на новое поприще. После Рождества улетаю в Тбилиси… где встречусь с патриархом Ильей. Такова его воля. А потом поселюсь в монастыре Зедазени для покаяния и послушания.
