Петр Николаевич Врангель, полюбивший в последнее время одиночество, разработку планов в полной секретности, жил и работал на яхте «Лукулл», облюбованной им по праву главнокомандующего, — пока, слава всевышнему, он еще удерживал этот пост за собой. Бывшая яхта русского посла в Турции водоизмещением 600 тонн, называвшаяся «Колхида», являла собой вполне комфортабельное жилище, спасительный остров, изолированный и от единомышленников, и от недругов, и от союзников, надоевших до крайности потому, что святое дело борьбы с большевизмом они открыто заменяли торгашеством, стремлением продать Врангеля подороже, с выгодой. Яхта стояла на Босфоре, далеко от фарватера. Ее экипаж был многократно проверен фон Перлофом, доложившим, что «в каждом он уверен, как в самом себе». На яхте Врангель вел секретные совещания и принимал особо доверенных лиц. Здесь же, в верхней палубной каюте, хранился личный архив главнокомандующего, секретные документы и переписка с союзным командованием и русскими дипломатическими представителями.
Временами Врангелю начинало казаться — он устает, делает что-то неправильно, что-то не учитывает, ошибается, опирается не на того, на кого следует. Особо усилилось это настроение после поражения Кронштадтского мятежа. Он, правда, с самого начала не верил в серьезность этого антисоветского выступления и гордился своим предвидением и политическим чутьем. Восстание матросни лопнуло как мыльный пузырь, английские корабли и носа не сунули к Петрограду: эти болтуны, следуя своей традиции, помогали восставшим лишь советами. А сердобольные нищие эмигранты пускали подписные листы, по грошику на святую борьбу собирали! Неисправимый идеализм — конца ему нет! Скольких болванов принять пришлось: «Когда, когда? Когда выдадут оружие? Сколько дней уйдет на переброску экспедиционного корпуса к Петрограду?..» И как все они легко расстаются с иллюзиями, забыв поздравления, восклицания, поцелуи, чтобы тут же придумать новые иллюзии, веру в божественную силу, которая обязана немедля покарать большевиков. Между тем армия, которую он, главнокомандующий, вопреки всем и всему, еще сохраняет, — накануне краха. Настало время принимать самые срочные меры...
Врангель ждал Шатилова. Пунктуальный Павел Николаевич чуть опаздывал, и это бесило главнокомандующего. Он нетерпеливо расхаживал по каюте, не желая выходить на палубу, чтобы не выказать всем своего беспокойства. Черт бы побрал это турецкое гнездо, каждую минуту жди неожиданностей: арестуют, возьмут заложником, убьют, не приведи господь! Хлопнули же генерала Романовского — и ищи ветра в поле!.. Наконец через приоткрытый иллюминатор Врангель услышал близкий шум винта — к борту приставал катер с парохода «Александр Михайлович». Прозвучал уставной окрик, громкие и отрывистые слова команд («Слава богу, хоть на флоте порядок остался», — подумал, успокаиваясь, Врангель), четкие шаги дежурного офицера, сопровождающего гостя, и в каюту вошел генерал Шатилов. Время, казалось, не властвовало над ним, и неприятности его не касались: полное привлекательное лицо с круглым подбородком и мягкими щеками казалось безмятежно спокойным и довольным, усы тщательно расчесаны. И только в узких глазах застыл настороженный вопрос. Шатилов был в простой гимнастерке, в полевых погонах, фуражке с высокой тульей. «Опрощается сподвижничек, — мелькнула мысль. — По виду штабс-капитан, не выше. Не случайно опрощается. Не рано ли?»
Шатилов козырнул, протянул холодную руку с тонкими слабыми пальцами. Они обнялись. Врангель, подчеркивая весьма конфиденциальный характер их встречи, сам достал из шкафчика коньяк, фрукты, халву и еще какие-то турецкие сласти. Сказал приветливо:
— Прости, Павлуша. Может, лучше смирновской под балычок, а?
— Не извиняйся. Не на обед же ты меня позвал.
— Все же рюмку коньяка? За успешную поездку.
— Благодарю, — они чокнулись, сделали по глотку.
— Итак, — Врангель откинулся на спинку кресла, посмотрел пристально в пустоту, думая о чем-то, подняв правую бровь, — подведем итоги. Ох, невеселые, Павлуша, невеселые! Ни к чертовой матери! — употребил он свое любимое выражение. — Мы не имеем права сидеть сложа руки. История не простит нам этого!