— Ну хватит, хватит… Не вой! Эй, Танирберген, это ты, что ли, привел их сюда?
— Я…
— Ай-яй-яй! Ну и наделал же ты делов, ничего не скажешь… Вон, гляди теперь, любуйся, как твои волосатые гяуры, как бешеные волки, грабят наш аул. Гляди!
Танирберген молчал, смотря себе под ноги.
— Уведи их отсюда. Не дай им грабить наш аул! Слышишь?
Тут и смуглая байбише, и близкие и дальние родственники, окружившие мурзу, заныли, загалдели, поддакивая старому софы.
— Таниржан!.. Милый, душа моя, внемли мольбе нашей…
— Так, так, родной, уведи их. Не накликай беду на нашу голову!
— Ведь ты не то, что мы, тебя они послушают…
— Они же нас разграбят вконец!
— Не отдавай нас на поругание…
— Если ты их не уймешь, они, как пожар, всех нас сметут…
Танирберген с трудом держался на ногах. Голоса родственников тупо били ему в голову. От жажды, ему казалось, кровь запеклась в жилах. Но он не просил ни воды, ни кумысу. Чем сильнее мучила его плоть, тем большее удовлетворение испытывала душа. «Хорошо, хорошо! Так мне и надо!» — говорил он сам себе.
— Эй ты! — гаркнул старый софы. — Ты что, оглох? Не слышишь, что тебе говорят? Ты уведешь гяуров или нет? Почему ты привел этих сучьих выродков в наш аул? Ты над кем издеваешься, а?
Танирберген все не поднимал головы, будто о чем-то сосредоточенно размышлял. Лицо его ничего не выражало. Аксакалы в страхе и недоумении переглянулись. В толпе пополз шепот:
— Господи, да что же это с ним случилось?
— Может, свихнулся?
— Неспроста это… неспроста…
Богомольные старики начали поспешно бормотать молитву. Байбише, не отрываясь, глядела на мужа, и чем больше она в него вглядывалась, тем страшнее ей становилось.
Один Алдаберген-софы ничего не замечал. Самолюбие его вечно страдало от постоянного равнодушия к нему младшего брата. Молодой мурза никогда не принимал его всерьез. Старый софы решил, что и теперь, в эту страшную минуту, младший брат нарочно не отвечает ему, срамя его перед аульчанами.
— Ах так?! — гневно закричал софы и вдруг простер волосатые руки к заходящему багровому солнцу.
Догадавшись, что старый софы хочет проклясть брата в предзакатный час, когда любые желания доходят до всевышнего, все пришли в ужас.
— Ата-еке-ау, что это вы надумали? — завопила байбише, хватая Алдабергена за руки. — Разве недостаточно нас бог покарал?!
Оттолкнув невестку, старый софы опять решительно воздел руки.
— О господи, в этот предвечерний час, в час рок$ и возмездия, пошли ему…
Танирберген вдруг очнулся, вздрогнул и крикнул изо всех сил:
— Убирайтесь! Убирайтесь все с моих глаз!
Безумно крича что-то, он стал бросаться на перепуганных родственников. Таким мурзу еще никто не видал. Теперь и старый софы понял, что дело неладно, и испугался не на шутку. Не смея больше рта раскрыть, он попятился от брата. Боязливо оглядываясь, родственники пустились кто куда.
А над аулом стоял гул. Солдаты хватали все, что попадало под руку, не задумываясь, пригодится им это потом или нет. Девушки и молодые женщины, не успевшие спрятаться, мелькая подолами платьев, бегали от юрты к юрте. Совсем молоденькая девушка, за которой погнался солдат, не помня себя от ужаса, бросилась в степь за аулом. Растопырив руки, солдат бежал за ней, как за курицей. За солдатом мчалась мать. Жаулык слетел у нее с головы. Простоволосая, она вопила:
— Да есть ли мужчина в этом ауле?! Заступитесь, заступитесь, ой-бай!
Танирберген пошатнулся. Перед глазами у него шли черные круги. Что-то сделалось у него со слухом — сплошной невнятный гул накатывался на него волнами. Потом ему показалось, что кто-то теребит его за рукав. Танирберген тупо повел глазами. Перед ним стоял молоденький джигит, почти мальчик, и говорил что-то.
— Что? — крикнул Танирберген.
— Агажан-ай… такой позор!..
— А? Да, да… позор…
— Там младшую жену софы-ага…
— Софы?
— Да! Жену софы-ага…
— Ну?
— Белоликую токал… там один солдат…
Больше Танирберген ничего не помнил. Он очнулся на другой день после обеда с таким чувством, будто у него переломаны все кости. Не в силах оторвать тяжелой головы от подушки, он долго лежал в прохладной затемненной юрте, то открывая, то закрывая глаза. Он силился вспомнить, что случилось вчера, но только какие-то отдельные бессвязные обрывки остались в памяти. Он помнил только, что побежал к той юрте, на которую указал ему юноша. Кто-то стоял у входа в юрту — русский или кто-то из своих? — и пытался было остановить его, но мурза ворвался в юрту. Опущены были и тундук, и кошма по низу юрты. После ярко-красных лучей заходящего солнца сумрак в юрте казался особенно плотным. Переступив порог, Танирберген сначала не мог ничего разглядеть. Только слышно было, как в глубине юрты, там, где мрак был особенно густ, раздавалось учащенное дыхание. Потом молодая токал, кажется, заметила, что кто-то вошел, потому что сказала вдруг прерывистым голосом:
— Эй, эй, бесстыжий… Что он делает, а? А ну вставай!
