Худое, прокаленное солнцем лицо Еламана потемнело еще больше. Ему так обидно стало вдруг, что Дьяков, по заданию которого он столько дней, рискуя жизнью, мотался по степи, не хочет его слушать, а отсылает в штаб к незнакомым людям. У него даже руки опустились и шуба показалась страшно тяжелой. Конь его в это время, позванивая уздечкой, раздувал ноздри, фыркал и жадно тянулся к ведрам с водой в руках проходивших мимо женщин.
— Коня-то напои, — посоветовал напоследок Дьяков.
— Хорошо, — покорно ответил Еламан.
— Кстати, как у них с водой, не знаешь?
— Совсем без воды сидят…
— О! Это хорошо!
— Ну, вода-то у них будет. Не знаю, сегодня или завтра…
— Что ты говоришь? — Дьяков нахмурился и взял Еламана за рукав. — Откуда? Это важно.
— Им привезут в этих… в таких вагонах круглых. В таких бокастых, как стельная верблюдица…
— В цистернах?
— Да, да, этих самых…
— Откуда это тебе известно?
— А я прошлую ночь ночевал на станции Шики-Су у одного казаха знакомого. Там вот и наливали в эти самые…
— Ах вон оно что. Так, так, так. И много цистерн?
— Много. Целый поезд.
— А точнее не знаешь?.
— Точно?
— Да, сколько всего цистерн, не считал?
— Всего… всего… Аллах один знает сколько!
Спокойный до этого комиссар вдруг нахмурился и пошел назад к штабу — новость была слишком важной. Еламан, ведя коня в поводу, пошел за ним.
— Из Иргиза выехали триста алашордынцев, — торопился он выложить свои новости. — Они едут к Аральску, хотят примкнуть к генералу Чернову. А потом, как слышно, хотят перейти в Афганистан или в Иран. К истинным мусульманам…
Но Дьяков, казалось, не слушал его. Еще не дойдя до штаба, он подозвал какого-то бойца.
— Беги в порт. Мигом! Разыщи там командира «Туркестанца», скажи, пусть немедленно явится ко мне, я буду в штабе.
Боец побежал. Дьяков опять повернулся к Еламану, растерянно стоявшему рядом, и, морща лоб, думая о чем-то, некоторое время смотрел на Еламана, не видя его. Потом спросил:
— Может ли пароход подойти заливом поближе к шестьдесят восьмому разъезду?
Еламан сразу все понял и широко улыбнулся. Залив Сары-Чиганак подходил почти вплотную к расположению белой армии. Между заливом и 68-м разъездом лежал бурый увал. Очень удобно стрелять из орудий с парохода.
— А залив не мелкий? — допытывался Дьяков.
— Мелкий. Только для этого «Туркестанца» как раз будет…
В это время какой-то верзила подъехал к ним сзади. Ни Дьяков, ни Еламан не обратили сначала на него никакого внимания. Некоторое время верзила, улыбаясь, смотрел на разговаривающих, потом, немного подавшись с седла вперед, положил руку на плечо Еламана. Еламан обернулся и увидел смеющегося Калена.
— Кален-ага!
Кален быстро спешился и сгреб Еламана в объятья.
— Ты подожди меня, погляди за конем, мне в штаб надо, — торопливо сказал Еламан, глядя, как Дьяков поднимается на крыльцо. — Я скоро…
Ждать Калену, однако, пришлось долго. Солнце давно село, и сумерки пали на землю, и в окнах штаба загорелись огни, когда Еламан наконец вышел. Ведя коней под уздцы, Еламан и Кален пошли к маленькому дому, заметенному понизу песком, и уселись рядом, прислонившись спинами к нагретой за день стене.
— А я, брат, не усидел дома. Пригнал твоему русскому тамыру пятьсот лошадок. Каково? А что мне, скажешь, косяки Танирбергена жалеть, что ли? Такое-то воровство мне и за грех не зачтется, — сказал Кален и беззаботно засмеялся.
— А ты знаешь, что мурза здесь?
— Где? В городе, что ли?
— Нет, там, с белыми.
— A-а! Я об этом слышал. Ну, ничего, если он всегда лисой был, то я теперь как гончая. Ну а где же келин?
— Со мной.
— Где с тобой? В городе живет?
— Ага.
— Э, дорогой, чего ж мы тогда тут торчим, а? Надо мне хоть чаю напиться из рук келин.
Оба сразу встали, отряхивая полы, взвалились в седла и тихо поехали по улочкам засыпающего города. Еламан снимал комнату на окраине городка в доме русского— рабочего порта. Пока друзья привязывали коней, пока умывались и усаживались на расстеленных в глубине комнаты подстилках, расторопная Кенжекей успела вскипятить чай.
Оглядывая комнату, Кален увидел маленькую черную домбру, прислоненную к стенке. Домбра была искусно вырублена из джиды и хорошо настроена чьей-то опытной рукой. Кален сразу развеселился, потянувшись, взял домбру, с наслаждением ударил по струнам и вдруг вытаращил глаза от изумления, увидев висевшую на стене белую войлочную шляпу. Положив домбру на колени, он широко улыбнулся.
— Келин! — повернулся он к разливавшей чай Кенжекей. — А ведь это шляпа Судр Ахмета, а?
— Угадал, Кален-ага. Жена его, бедняжка, как узнала, что мы переезжаем сюда, зашла к нам и подарила шляпу покойного. Он, говорит, при жизни вас больше всех уважал, так вот, говорит, пускай останется на память у вас одна его вещичка…
— Какой черт, покойник! Живой он.
— Э, дорогой, люди чего не наговорят.
