Комендант закрыл глаза и поразмыслил вслух:
— Все это надо забирайт. И вы нам будете помогайт.
Рад стараться, ваше благородие! — Жмычка, одаривая поклонами, пятился к выходу.
На волю не был отпущен, да он и не просился. Устроился у бургомистра в сарае под досмотром полицая.
Пролежал безропотно день.
Наступила ночь.
В немой глуши громыхнул взрыв. Будто гром опрокинулся с неба. Колыхнуло эхо, опять ударилось и пошло колобродить неумирающим отзвуком. Жмычка съежился, точно почуяв, что в этот миг рушится земля. Мысленно перекрестился, глянул кверху — в перепрелых дранках провисшей крыши мигали отблески. Снаружи донеслись крики, гвалтные голоса немцев.
Заворочался под дверью полицай, крикнул, не отходя от сарая:
— Куда старика девать — в расход?
— Пускай заложником будет. Без него дорогу укажу.
Жмычка понял, что говорил бургомистр.
С улицы донесся топот ног, лязг на ходу заряжаемых автоматов. Отъехала повозка, култыхая бочкой с водой, похоже, пожарная.
Пламя разгоралось все ярче; теперь уже в щелях на крыше свет не мигал, а дрожал всполошисто. Жмычка на коленях начал ползать по сараю, ощупывая стены…
А в это время верстах в трех от поселка на железнодорожном пути эшелон с пехотой и танками, следующий из Бреста на Ковель, налетел на мину, заложенную под рельсы. В одно мгновение паровоз, будто заартачась, уперся, сошел с колеи и повалился, увлекая за собой передние вагоны, под откос.
Эшелон шел тяжело груженным, скорость была небольшая, и задние вагоны почти не пострадали; их сильно тряхнуло, с полок полетели каски, ранцы, чемоданы… Падали, ничего не поняв спросонья, солдаты, ктото крикнул в диком ужасе:
— Партизаны! Капут!
Лишь один Вилли, привязанный ремнем к полке, отделался легким испугом. Он засветил фонарем, увидел ползающих по полу и потирающих ушибы солдат и сказал:
— Спокойствие, господа! Это фейерверк в честь нашего вступления в Россию. Все, по словам доктора Геббельса, сбывается!..
— Болван! Хватай оружие и выскакивай! — крикнул кто–то и заехал ему кулаком по щеке.
— Благодарю за поцелуй! — откланялся Вилли и, схватив автомат, шмыгнул из вагона.
Дальнюю темноту еще не проредило. Отблески света прыгали в голове эшелона. Горели три поваленных и смятых вагона. Оттуда неслись стоны, крики, ругань.
Майор Гофман собрал сколько мог солдат и кинулся спасать пострадавших. Но как их вытянешь — пламя бушует, жара — не подступиться.
Из темноты раздался надсадный стук пулемета и вперемежку — ружейные раскатистые выстрелы. Пули хлестали, кося ясно видимых на фоне пожара солдат.
Все залегли, сползая через насыпь в канаву. Никто не хотел отрываться от земли. Майора Гофмана пронизал нервный озноб, саднило ушибленное колено. Он это ощутил только сейчас, лежа в канаве, хотя ударился в вагоне при падении.
Из темноты выросла фигура офицера; хрустя длинным прорезиненным плащом, подбежал, крикнул, запыхавшись:
— Кто… господа… старшие? Я комендант.
Гофман подозвал его к себе.
— Как вы охраняете дорогу! В гестапо вас отдать!
— Партизаны, партизаны… — простонал комендант.
— От них отбоя нет, как комары на болотах, — добавил стоявший сзади бургомистр.
Гофман решил прочесать ближние к станции кусты.
Едва развиднелось, как батальон разбился на две группы. Двигались прямиком по кочкарнику и мокрому кустарнику в лес. Вел их бургомистр.
— Правее возьмите, господин майор, вон туда, на просеку, — подсказывал комендант.
— По открытому месту идти нельзя. Можно напороться на засаду, — внушал бургомистр.
Они шли окрайкой леса, защищаясь деревьями. И все же уберечься не смогли: когда лес сошел на нет, рассеченный просекой, сквозно полыхнула длинная пулеметная очередь. Залегли. Фельдфебель Вилли ободрал куртку, увидел на плече раззявленную дыру. Впереди него лежал обер–лейтенант Вернер, губы у него мелко дрожали от страха.
Майор Гофман поискал глазами, кого бы послать расправиться с пулеметом. Выбор выпал на Вернера и Вилли. Они ползут неохотно, дышат, как затравленные. Подползают метров на сорок к тому месту, откуда бил пулемет, кидают гранаты. Взрывы и — молчание. Кажется, разделались. Не будет мешать. Подползают и чуть в стороне от взрыва гранат находят лишь… дымящиеся, точно обкуренные по краям, гильзы. Куча медных гильз. А русский с пулеметом исчез…
Двинулись дальше, теперь уже широкозахватистой и разорванной цепью. И вдруг из–за кустов раздался вскрик. Мальчишеский, пронзительно–чистый вскрик:
— Немцы!
Паренек кинулся бежать, но запутался в ползучих жгутах ежевики, упал. И не мог ползти. Занемели от испуга ноги. На него разом навалились комендант и бургомистр.
— Что, гаденыш, попался! — беря его за горло, хрипел бургомистр.
— Взять! — махнул перчаткой комендант. — Я сам его допрошу.
Паренька подняли. Он зверовато озирался. Ни один мускул лица не шевелился. Лишь губы подергивались. Унял и дрожь губ, закусив их. Только ветер сваливал На глаза непослушный вихорок. Глаза не моргали.
Ему связали руки и поволокли.
Солдаты Гофмана от погони дальше уклонились. Вернулись к эшелону. Уже подкатила вызванная из Ковеля ремонтная летучка. Чинила путь.
