Аннушка не могла нарадоваться на свою нежданную помощницу, а та с девчоночьей сообразительностью находила все новые и новые возможности. То ворвутся в избу пацаны («Тетка Анна, иди принимай веники, у крыльца свалили!» Аннушка только всплеснет руками: «Господи, откуда?» — «Верка Игнатова прислала»), то придет с поля, а вода в кадку уже наношена, то увидит в катухе вязанку свежей с огорода травы…
А однажды собрала Верочка ребятню разную и устроила с нею игру «в большие лепешки». Дотемна слышались со двора визг, брызг, смех, плеск — ребята, заголясь чуть не до пупа, месили натасканный из катуха навоз, лили в него воду, снова месили, снова лили и снова месили…
Всем этим заправляла Верочка, едва успевающая наполнять формы. А назавтра перед избою Митяя уже сохли на солнце аккуратными рядками сложенные кизяки. «Будет чем топиться зимой», — растроганно думала Аннушка, радостно принимая Верочкину помощь.
Вначале Митяй и Аннушка не придавали этому особого значения. Думалось, что все это просто по старой сватовской привычке. Но однажды Верочка проговорилась Аннушке о письме от Алексея. Задумалась Аннушка, начала как–то пристальнее приглядываться к девчонке.
«Господи! Вот бы бог свел… Неужто это судьба Алешки? А и то сказать, повзрослела. Хлопотлива, уважительна и собой удалась. Пожалуй, и Наташке не уступит. — Подумав об этом, она сейчас же пугливо отгоняла от себя мысль: — Что же это я, креста на мне нет? Грехто какой… При живой–то жене… Какие пересуды пойдут».
Пугала себя, гнала эту думку, а за Верочкой еще пуще доглядывала. Маялась в душе, если не видела ее, люто ревновала, стоило кому из мальчишек заговорить с Верочкой.
Как–то забираясь под полог спать, Аннушка ровно бы невзначай, спросила:
— Чего–то Веруньки нынче не было видно. Без меня не заходила?
— Нет. А что?
— Да так…
Митяй, услышав вздох, повернулся к жене:
— Чего ты, мать, все печешься о ней? Будто она тебе родней доводится.
— Эх, Митюшка! А и впрямь окривел ты? Да неужто не видишь?
Аннушка придвинулась и горячо зашептала:
— Сдается мне, приглянулась Алешке она.
— Да ну?
— Крест господний! Письма шлет ей.
— Тебе–то откеда известно? — ухмыльнулся Митяй.
— Сама надысь проговорилась. Щечки аж налились огнем.
Митяй растерянно почесал переносицу: «Ну и ну, вот чудеса…» Он лежал, пощипывая подбородок, тужился понять, хорошо это или плохо. Вначале вскипел было:
— Еще одна свистулька. Весь род их, Игнатьев, ветрогон сплошной. Не хочу я ни Верочек, ни химерочек. Накумился, хватит! — Но вспомнил о новом доме, который с таким старанием клали, о длинных беседах со сватом, о рыбалке — и словно кто подмыл душу, смягчил ее волшебным маслом.
— А что, мать, чем Верка не пара? Лишь бы возвернулся Алешка, такую свадьбу справим — закачаешься. Назло вертихвостке той… А Игнат нам ко двору. — И Митяй, затаив дух, опять радостно принимался думать о том, как он помирится со сватом, как опять наладится их согласная жизнь.
— Да боюсь, молоденькая очень, — посомневалась примолкшая было Аннушка.
— Эх, мать! Да про себя вспомяни. Какая же ты за меня пошла? Юбчонка еще на тебе не держалась.
Долго думала свою думу Аннушка. Ворочался, не давал себе уснуть и Митяй.
На военной дороге машины, машины…
Дощатые красные стрелы указывают путь на север от Сталинграда, в излучину Дона, и редко какая машина с этого дорожного поста сворачивает на юг, к волжским переправам.
Утром, простясь с товарищами, Степан Бусыгин взглянул на окопы, на степь, примолкшую за ночь, и зашагал в балку. Часом позже он вышел на контрольно–пропускной пункт, чтобы на попутной ехать на волжскую переправу, толкался среди машин, заглядывал в спущенные окна кабин и нетерпеливо спрашивал:
— Вы на Волгу? К переправам?
— Рад бы подвезти, но разминемся.
— На Дон — пожалуйста… Там у нас делов хватает не меньше, чем в городе.
— Мели больше, — возразил Бусыгин. — Чего же меня в город потребовали? Зазря, что ли?
Шофер высунулся по пояс из кабины, оглядел его с ног до головы и зацокал языком, приговаривая:
— Таких, ваше величество, берут на этажах драться!
— Катись своей дорогой!
— Да, да, высок и силушкой не обделен.
