— А в данном случае в качестве кого может интересовать тебя Теплухин?
— В качестве… ну, как тебе сказать? В качестве… твоего, нашего недоброжелателя.
— Доказательства? — вновь переспросил Георгий Павлович и лукаво посмотрел на жену.
Рессора мягко сплющилась и разогнулась (дорога изобиловала выбоинами), и их обоих покачнуло и слегка подбросило на экипажной подушке. Лукавая улыбка, на мгновенье сломавшаяся от толчка на карабаевском лице, вновь аккуратно разместилась на нем, встречая растерявшийся, несобранный взгляд Татьяны Аристарховны.
— У меня одно доказательство, Жоржа, — сказала она, — это моя преданность тебе! Ты доволен?
— Спасибо, Танин!
Искренно растроганный, он взял ее руку и, отогнув у кисти шелковистую перчатку, неслышно поцеловал женину руку.
Но эта награда ему самому показалась недостаточной. Он счел нужным ответить на ее подозрения, ответить и разбить их, успокоив тем Татьяну Аристарховну.
— Ты не беспокойся, Таня. Я хорошо знаю таких людей, как Теплухин и ему подобных, — уверенным, чуть-чуть флегматичным тоном сказал Георгий Павлович. — У них испорченная биография. Жизнь подвергла их своеобразной эпитимии: коситься, угрюмничать и самоотравляться своим же, каким-то золотушным ядом…
— …недоброжелательства и зависти! — упрямо подсказала Татьяна Аристарховна и тотчас же испугалась, что перебила мужа, так как он этого не любил во время серьезной беседы, а по его тону поняла, что Георгий Павлович собирается посвятить ее в нечто значительное.
— Зависти? Пожалуй, — согласился он и добавил: — припадков зависти, сказал бы я, и еще мелкого скепсиса. Конечно, это и есть у Теплухина. Причина ясна, друг мой: революции уже нет, да и вряд ли теплухинская революция будет в наш век… А люди «теплухины» живут, да и жить им надо — биология! Надо примириться, покладистей, оказалось, надо быть. Чтобы понять и знать Ивана Теплухина, надо обобщить вопрос о всех «теплухиных». Я говорил об этом, между прочим, с нашим Левушкой зимой, когда он приезжал сюда. Я Теплухина отлично разузнал, понял и всего вижу насквозь. Он человек способный, и этот бывший эсер-каторжник будет служить моему делу не хуже, чем когда-то — бесформенному делу революции. Когда ты его встретишь следующий раз, поздравь его с новой службой.
— С какой? — удивилась Татьяна Аристарховна и от неожиданности протянула руку к прямой, вытянутой спине кучера, словно быстрая в этот момент езда мешала ей расслышать и понять слова мужа, и хотелось, чтобы кучер сдержал лошадей.
— На днях Иван Митрофанович заявил мне, что хочет уйти со службы, — не отвечал на прямой вопрос Карабаев. — Я, должен сознаться, был удивлен и спросил его о причинах.
— Ну, и что же?
— Он отвечал мне как-то невразумительно, ссылаясь на какое-то недомогание… Словом, ерунда, конечно! Не в этом дело. Но я понял: Теплухин хочет лучшего места, чем он у меня имеет.
— Но ведь на казенную его никто не примет!
— Совершенно верно. Значит ли это, что его способности должны загнивать на службе у меня? Я прямо ему сказал об этом и тем самым… покорил его, Таня! Доказал ему — понимаешь? Я предложил ему место моего доверенного лица… Ну, вроде личного секретаря.
— Ты… ты не шутишь, Жоржа? Почему это вдруг?
— Я не шучу, — серьезно и деловито сказал Георгий Павлович. — Я намерен вскоре поручить ему дело, вести предварительные разговоры в Петербурге.
— В Петербурге?!
— Да, в Петербурге, Таня. Я отправляю его к Величко — получить у него согласие на продажу сахарного завода. О, как еще наш Иван Митрофанович покажет себя! Это — благодарный человеческий материал. Но помни, никогда не надо напоминать ему, без серьезного основания, о его прошлом: воспоминания — вещь ревнивая и капризная!
Георгий Павлович вдруг оборвал беседу и замолчал.
По тому, как он смотрел сейчас вперед себя — немым и долгим взглядом, — Татьяна Аристарховна поняла, как всегда в таких случаях, что он начал о чем-то думать, и прервать его в эту минуту она никогда бы не решилась.
Она хорошо знала привычки мужа. Она никогда не могла ему противоречить и мешать.
В тот день, когда Теплухин впервые очутился в Петербурге с поручениями к инженеру Величко, в тот самый день впервые Георгий Павлович Карабаев почувствовал вдруг, что допустил некоторую ошибку: переговоры о покупке сахарного завода следовало, по всей видимости, отложить. Все полученные сегодня в Смирихинске газеты изобиловали крупным шрифтом, тревожно возвещавшим близкую, неминуемую
В этот вечер Георгий Павлович созвал всех своих друзей. Большой географический атлас Ильина подробно был изучен присутствующими. Все уже знали, где Сараево и Белград и сколько верст от австрийской границы до мирного Смирихинска.
Ночью, лежа в постели, Георгий Павлович подумал уже о том, чего вслух никому бы не высказал.
Сухая, и точная, как цифра, мысль сменила и подытожила все впечатления и разговоры: «Во время войны требуется много сапог и очень популярна махорка!..»
Он протянул руку к ночному столику и закурил туго набитую сигаретку: это помогало думать.