Я висел в воздухе над какой-то поверхностью — и мир вокруг оплотнялся, снова становясь материальным. То же происходило и со мной. Сделались различимы ветки ночных деревьев и далёкие зарева звёзд, а потом сила тяжести увлекла меня вниз.
Я ушиб колено, упав на землю. У меня появилось тело. При жизни я часто думал, что для загробных скитаний душе нужна будет иллюзия телесности — и оказался прав.
Кажется, я находился в ночном лесу. Но это не был обычный лес.
— Порфирий! Император Порфирий! Ты слышишь нас?
Что-то мягкое коснулось моей руки, затем ноги, спины… Казалось, сотни крохотных мелких рук цепляются за мою одежду.
Я понял, кто вокруг: души моих жертв. Они не были похожи на людей и скорее напоминали ночных насекомых, носящихся около лампы. Только лампой этой был я сам.
Я начал узнавать гостей.
Вот истыканные стрелами антинои, прикованные к золотой цепи. Вот казнённые ради конфискации менялы, обвинённые в заговоре. Вот базарные мыслители о судьбах империи, сошедшие с крестов. А это погибшие в войнах легионеры — их много, очень много, и становится всё больше, потому что они гибнут прямо сейчас.
В обычном смысле я не видел ничего — но разум мой каким-то образом распознавал эти легчайшие прикосновения.
Не все души носились вокруг в ярости. Иные из них походили на неподвижно горящие в темноте огни, или даже глаза, устремлённые на меня.
Я узнал два ярчайших. Сёстры Люцилия и Мария, христианки, посланные мною на арену, где их растерзали звери. Они в тот день кричали, что прощают меня и будут молиться за мою душу, а потом встретят за гробовой чертой и отведут в новую жизнь.
Свита тогда смеялась. Смешно было и мне — как они собираются помочь императору, если не могут спасти себя? Но именно это воспоминание оказалось самым мучительным.
Я побежал прочь. Я несся над землёй быстро и легко, мотыльки душ отставали, огни постепенно гасли — и я уверился, что смогу уйти. Мне стало даже весело.
А потом сзади донесся лай собак. Самые гневные из моих преследователей превращались в адских гончих. Лай делался громче. Скоро он уже летел со всех сторон, но пока я уходил от погони.
Хорошо, что среди моих преследователей нет колдунов, способных помешать моему бегству… Или есть? Я казнил, кажется, десятка два шарлатанов, мутивших народ в Азии. А вдруг среди них был настоящий маг? Что, если он остановит меня сейчас своей волей?
Нет, нельзя думать подобное на Ахероне.
Лесная тропа, по которой я бежал, уперлась в частокол. Заросли по сторонам были непроходимы. Я повернулся навстречу приближающемуся лаю. Хоть я и понимал, что главный враг — это мой собственный ум, власти над ним у меня не было. Но если он умел выдумывать погибель, то мог, верно, изобрести и спасение.
Вот только как?
Я поднял руки перед лицом и увидел в полутьме свои зыбкие пальцы. Когда псы возмездия нагонят меня, им будет во что погрузить клыки.
Мне стало страшно, как в детстве во время грозы. И я начал молиться примерно так же — бессвязно и жарко.
— Если есть сила, способная прийти мне на помощь, — шептали мои губы, — если есть защитник, готовый спасти от гнева богов, появитесь сейчас! Через минуту будет поздно!
Прошло несколько долгих секунд. Лай делался ближе и громче, а моё отчаяние — острей и невыносимей.
— Сёстры Люцилия и Мария, я погубил вас на арене. Но вы в бесконечном милосердии своём обещали, что простите меня и придёте встретить у ворот нового мира. Если так, самое время!
Ответа не было.
Я уже видел своих преследователей. Не физическими глазами, нет. Я ощущал приближение их гнева. Пусть они подобны пару, полупрозрачны и зыбки — но таков же и я, а значит, они смогут меня терзать. Как туман заполняет воздух над утренним полем, так приближалось возмездие.
— Заступники и боги, — шептал я, обращаясь неведомо к кому, — я сделаю всё, чего вы пожелаете! Всё-всё! Только спасите!
Римские боги молчали. Это не удивляло меня — мудрецы говорят, что олимпийцы ушли из нашего мира ещё во времена Эллады.
Но даже смутные и таинственные восточные божества, которым я приносил жертвы, склоняясь по окраинам империи, не отвечали — хотя я лично видел чудеса у их алтарей. Если они так охотно проявляли себя тогда, где они теперь? Или я мало заплатил?
Внезапно я ощутил присутствие сестёр Люцилии и Марии.
Я не видел их, но знал, что они рядом — и даже вспомнил тот прохладный осенний день, когда их вывели на арену. Оказывается, и тогда я ощущал их духовное присутствие, просто не отдавал себе в этом отчёта. До чего глуп и жесток я был…
По моим щекам потекли слёзы раскаяния, горячие, как расплавленный свинец.
— Ты раскаялся в содеянном, — услышал я голос Люцилии. — Это хорошо. Я покажу тебе эон, куда твой дух сможет войти, не нарушая мировых гармоний. Смотри же…
Воссиял свет. Я зажмурился в страхе, но скоро понял, что он кажется ослепительным лишь по контрасту с тьмой, где я находился прежде. На самом деле сделалось светло примерно как пасмурным днем.
