Круть (с разделением на главы) полностью

— Не беспокойтесь. Я им такой сценарий пишу, что автоматически встретятся на маршруте.

Тоня покачала головой.

— А вдруг у них любовь случится?

— Не думаю. Хотя может присутствовать, конечно. В патологическом смысле. Нам важно, чтобы ими был пережит целостный рептильный опыт. По моей теории это может позитивно изменить поведенческие установки.

— Ладно, — сказала Тоня. — Если меня спросят, нобелевка ваша. Когда начнёте?

— Да прямо в понедельник, Антонина Надеждовна.

Петушатник возвышался над хатой, как сады Семирамиды над ночным Вавилоном — зловеще и кощунственно.

Цветы в глиняных горшках, пластмассовые бюсты героев Добросуда (переделанные в пристанища духов — вертикальный пропил на лбу, жир и охра вокруг), старинные бумажные книги, портреты карбоновых писателей и полководцев, стеклянные бутылки с вложенными пожеланиями вечности (реальные малявы от братвы с обещанием скинуться общаком пернатому на банку) и ещё множество трудноидентифицируемых, но красиво переливающихся в полутьме предметов — всё это превращало трёхуровневые нары в подобие огромного иконостаса, нерукотворно мерцающего в красном свете коптилок.

В центре петушатника, в открытых царских вратах, на украшенной золочёнными перьями шконке сидел на трёх одеялах главпетух Кукер.

Хату натопили так жарко, что он был гол по пояс — и соседи по камере могли видеть наколки, украшающие впалую грудь. Их было много, но ярче всего выделялись петух на церковном кресте и породистый профиль древнего аристократа с подписью «ИБУНИН».

Такую татуху носили многие козырные петухи, и любой подкованный арестант обязан был объяснить её смысл без запинки, а то и прочесть само стихотворение Ибунина про поющего с креста пернатого:

Под петухом краснело огромное слово:

А ещё ниже — видимо, перевод или комментарий:

На шее Кукера была выколота книга с ветряком на обложке и надписью «ВООК». Конвой к такой татухе докопаться не мог: книга и книга. А вот ниже, в зоне, которую обычно скрывала одежда, помещалась красная расшифровка — чтобы братва не принимала верхнюю часть надписи за призыв к англоязычному чтению:

Высокий гребень волос с вплетенной проволокой и петушиными перьями поднимался над черепом Кукера как плюмаж над греческим шлемом.

У стен хаты сидел неоперившийся блатняк — бритые, татуированные и закачанные в многослойную мышечную броню мокрушники. Они смотрели в пространство, стараясь лишний раз не встречаться с Кукером взглядом. Но опускать глаза в пол тоже не стоило — петуху мерещилось в этом свидетельство нечистой совести, если не прямого стукачества куме.

Как всегда с утра в понедельник, Кукер держал базар.

— Петушиное погоняло — вещь особая. Оно по ветру должно прилететь. С неба упасть. Все петухи в курсе. Вот вы, сявки, знаете, как моё имя?

— Кукер, — сказал кто-то.

— Вы Кукером меня по-свойски зовёте. А моё петушиное имя — Син. Теперь вопрос — почему меня Сином зовут?

— По колам.

— Чего по колам?

— Ну, это, на пузе у тебя выколото, — ответил браток. — «Грех» по-английски. Имя самое петушиное.

— Дурила ты, — усмехнулся Кукер. — Какой грех? Дураки базарят, что петухи поднялись недавно. В позднем карбоне или около того. И раньше нас якобы в жопу долбили. Не слушайте. Это с кумчасти ветер дует. Историю специально так искажают, чтобы от традиции нас оторвать. У петухов долгое и славное прошлое. Много столетий мы служили китайским императорам. Были телохранителями и мастерами боевых искусств. Я вам сейчас докажу. И объясню заодно, как петухом стал и почему у меня такое имя.

Кукер упёрся руками в колени и обвёл братву взглядом.

— Случилось это на Саратовской крытой. Был я тогда просто бродягой. Чуял перья, конечно — но сомневался. А потом наш главпетух, Костя Цезарь, который на шпорах меня учил чикаться, рассказал нам одну китайскую притчу. Сейчас я вам её зачитаю.

Кукер поднял со шконки потрепанную книгу, раскрыл её на закладке и прочёл: