Валентина много слышала об извращенной «свободной любви». Галина говорила, что большевики признают только половую, животную связь. Но разве можно было положиться на невестку и Евграфа? Во всяком случае, Яхонтов отрицал эту клевету, считал любовь союзом равного с равным, как нечто возвышенное над церковными, часто невольными браками.
Валентина не могла понять Медведева. Он для нее был слишком новым, необыкновенным. И, может быть, эта особенность волновала ее, насидевшуюся в тайге, вызывала противоречивые в ней суждения, привязывала и отталкивала. В этом переплете мыслей и чувств зрело что-то непонятное для самой себя, оно говорило: «А ну, попробуй для шалости увлечь его. Попробуй открыть ему глаза на Лоскутову, на низость ее поведения, на дешевку ее натуры. Попробуй довести этого диковатого парня до настоящих взглядов и затем посмейся над ним».
— Нет, не то, — вслух прошептала Валентина.
— Что ты сказала? — повернулся к ней Медведев, выходя из дверей пустого барака.
— Я сказала… Не помню что, — вспыхнула Валентина.
— Заскок в мозгу, — Василий рассмеялся ей в лицо и, сдвинув шапку на затылок, продолжал:
— Через недельку мы поправим здесь печи и припасем дров. Бумаги на тетради можно будет достать в конторе. Сама там не зевай. Урви у Залетова, понимаешь. А спектакль готовьте галопом. Эту фельдшерицу тяните за обе косы, она мясистая, выдюжит.
Валентина шагала, опустив голову, не слушала его.
Не заходя на крыльцо, Василий остановился и полушепотом сказал:
— А с братом порвите… К черту… Совсем… Он потонет, а тебе надо жить и хорошо работать.
К обеду Валентина не вышла, сославшись на головную боль. Василий обеспокоился больше всех и бесцеремонно заставил Лоскутову рыться в нераскупоренных медикаментах. Он сам приготовил компресс и не скоро ушел на производственное совещание драгеров.
В доме осталась только Настя. Нежно обласкав Валентину, она уговорила ее поесть и сокрушенно сказала:
— Ох, и не знаю, как вас помирить. То он дурит, то тебя ломает.
Валентина молча смотрела в окно на оттаивающие леса. Близилась половодная, стремительная северная весна. С последним ледовитым дыханием зимы уходил дремотный мучительный покой.
Собрание уполномоченных приисков было назначено через неделю после отъезда Яхонтова.
Вместо Боровского ревкома был создан районный исполком.
Уполномоченные съезжались еще за день-два до собрания и без дела болтались в конторе, клубе и по мастерским, мешая работать.
Валентина целые дни проводила в конторе, помогая Качуре и Насте, которая теперь была выделена женоргом. Вечера проходили в клубе, шли репетиции.
В постановке принимали участие Василий, Лоскутова, два приезжих техника и Настя с Валентиной. Женщины, ребятишки и молодежь с любопытством облепляли окна клуба. Смех, визг и остроты слышались с самых сумерек и далеко за полночь, а в разбитые окна то и дело летели комья мягкого снега.
Валентина играла молодую девушку, героиню гражданской войны, готовилась к пению и в то же время режиссировала всю постановку.
Лоскутова часто мучила Валентину пустыми, казалось ей, разговорами.
— Представьте, Валентина Ивановна, этот михрютка, Медведев, сжал мне руку до синяков! Ух, и силища! Мне кажется, он очень сильный как мужчина… Как вы думаете?
И она хитро заглядывала в лицо Валентины своими круглыми глазами.
— Вчера он предложил мне знаете что? Осмотреть его… Представьте, какая интересная штука!
— Ну и что же? — медленно краснея, спрашивала Валентина.
Лоскутова делано смеялась, пытаясь придать лицу жизненность и веселость.
— Как это?.. Разве вы не понимаете, с какой это целью делается, то есть просит он? Не знаете?.. Какая вы скрытная… Будет вам невинность корчить… В наше время это не годится…
— Ничего не понимаю, — говорила каждый раз Валентина и отходила от нее.
— Не понимаете? — крикнула один раз Лоскутова. — А чем же вы объясните ваш поступок?
— Какой поступок? — удивилась Валентина.
Лоскутова погрозила ей пальцем и цинично расхохоталась:
— Подумаешь, какая девичья память! А что значили ваши поцелуи на кухне?
Валентина покраснела и с искаженным от злобы лицом шагнула к ней.
— Если вы еще раз намекнете мне на вашу же собственную подлость, то…
Лоскутова сразу сделалась маленькой, как будто ее ударили чем-то тяжелым, а Валентина брезгливо скривила губы и отошла.
На сцене фельдшерица играла любовницу, а Василий — любовника-офицера. Валентине казалось, что они обнимались и целовались во время репетиций не искусственно, и, затаив глухую тревогу, она брезгливо отворачивалась.
Вечер устраивался накануне съезда. К сумеркам Валентина с Настей окончательно закончили установку сцены и украшение клуба. На стенах были прибиты вензеля из пихты. Зал также был обвешан и уставлен елками и пихтовыми ветвями. Яркий свет стремительно падал на хорошенькую сцену, делая ее еще более привлекательной. Настя радовалась, как девочка, и смеялась:
— Мотри-ка, девка, как игрушечка! Я только один раз видела представление. Ведь я здесь выросла и никуда не выезжала… Ах, а какая же вы мастерица, Валя!
