Казалось, Помм проникалась речами Эмери, пейзажами, на которые он обращал ее внимание, или музыкой, например, той симфонией Малера, которую они слушали по транзистору, забытому Марилен в их общей меблированной комнате.
И молодой человек мало-помалу понял суть того, что, видимо, и составляло неброскую и глубоко запрятанную красоту Помм. Она была подобна ручейку, который течет под сенью огромных черных деревьев баварского леса и питается не подземным ключом, а грибными дождями, что проливаются сквозь густой еловый шатер. В яркий, солнечный день ручеек этот кажется просто тенью на зелени травы.
Когда отзвучала последняя нота симфонии, Помм тихонько поднялась, сняла руки с транзистора и поднесла их к лицу, словно хотела вобрать в себя дрожащие отзвуки музыки, пробудившей высокие струны ее души. А затем — пошла мыть оставшуюся после обеда посуду.
Но разве не в этом вся Помм — Помм, чья мечта утопает в грязной пене, стекающей в раковину, или теряется в пучках волос на кафельном полу парикмахерской? Простота Помм была сродни неуловимому воздействию искусства, и в то же время проявлялась она во взаимосвязи с вещами, с предметами. И одно дополняло другое. Неосознанная красота, внезапным ореолом окружавшая Помм, как только она начинала заниматься повседневными делами, когда она, скажем, стирала или готовила обед, естественное величие ее жеста Кружевницы — все это было, несомненно, таким же необъяснимым чудом, что и симфония Малера.
Но с этим студент не мог примириться. Ему не дана была эта высшая простота. У прекрасного и драгоценного должно быть свое место, далеко-далеко от остального мира, где царят уродство и пошлость. Потому и Помм теряла для него свою прелесть (она уже не имела на нее права), выполняя те обязанности, делая то, что изгоняло ее из сферы духа, с заоблачных высот, где они с Эмери слушали музыку.
В то же время Эмери отнюдь не оставался безразличен к постоянной и, в сущности, неожиданной цельности Помм, ее нерасторжимой связи с предметами, которых она касалась. Но нельзя было требовать, чтобы он мог — да и хотел — восторгаться этим, любить это. И он испытывал к ней что-то вроде неосознанной злобы: в самом деле, она была так близка к тому, чего он от нее ждал, но так далека от того, что он хотел в ней видеть.
С Помм может произойти все, что угодно, — по сути дела это не имеет значения. Она интересна лишь постольку, поскольку интересна история ее жизни, в которой вся Помм, как вся она в своих повседневных делах. Возможно, именно потому, что она — ничто или почти ничто, и возникает это впечатление чего-то потустороннего, бесконечно далекого. А стоит попытаться изъять ее из привычного круга вещей, сталкивающихся в ней или, быть может, вне ее, стоит попытаться, наконец, узнать, что же она собой представляет на самом деле, — и она ускользает, исчезает, точно она — лишь плод воображения, ваша фантазия.
Теперь Помм, как и Эмери, полюбила прогулки и так же, как он, возненавидела пляж. Она читает книгу, которую ей дал Эмери. Это «Астрея»[9] в старом переплете коричневой кожи. Помм нравится сбложка.
Однажды будущий хранитель музея заметил, что на Помм заглядываются мужчины. И в глазах их горит неприкрытое желание. Пожалуй, ему даже льстило то, что он идет рядом с девушкой, столь вожделенной для многих; в то же время он был несколько смущен тем, что испытывает к Помм лишь нечто похожее на нежность — чувство, по существу, глубоко целомудренное. Взгляды, которые мужчины бросали на Помм, бесспорно, придавали ей цену, но в то же время лишали ее чего-то другого, весьма существенного, что он в ней видел. И вскоре эти взгляды стали его раздражать. В нем поднималась необъяснимая ревность — будто у него пытались отнять то, на что он сам не очень и покушался.
И когда через две недели после первой встречи он решил, что настало время обладать ею, решение это было продиктовано темным, беспокойным и в конечном счете трусливым желанием покончить с неуверенностью в своих чувствах, со смутными угрызениями совести, а вернее, с подозрением, что он не знает Помм, не знает, чем она может для него стать. Он уже не пытался убедить себя в том, что когда-нибудь, в будущем, она может оказаться бесценной спутницей его жизни. Наоборот: он боялся полюбить ее, привязаться к ней. Прошло всего две недели со дня их знакомства, а уже каким-то непонятным образом она стала неотделима от него будто привычка, вошла в его жизнь, слилась с ним, как вода смешивается с «Пастисом-51».[10] Но он и мысли не допускал, что может наступить день, когда ему будет ее недоставать. Он должен высвободиться из-под ее власти и одновременно отдалить ее от себя.