Может, она виновата? недоглядела? Может, надо было загодя что-то сделать, что-то ему сказать, чтобы этого не случилось, чтоб он был жив и здоров? Какое-то придумать слово, предупреждение, которое его уберегло бы?
Не подумала в свое время, нерадивая, упустила. И сейчас уж поздно.
Евдокия пошла за покупками и взяла с собой Сашеньку. Она боялась даже на час оставить его без присмотра – вырос и такой стал самостоятельный, озорной, Евдокии день и ночь было за него беспокойно. И, кроме того, красив стал необыкновенно; Евдокия считала – таких красивых детей больше и нет; она боялась, как бы его не украли.
Они долго ходили по обувным и мануфактурным магазинам, потом зашли в кондитерскую и купили пирожное. Сладкое тесто Сашенька съел, а крема не захотел, крем съела Евдокия. Потом они взвешивались на весах, пили воду с сиропом и купили синего фланелевого медведя с пуговками вместо глаз. Сашенька не захотел нести медведя, несла Евдокия. Вернулись домой усталые. Саша как был, одетый, лег поперек Евдокииной кровати и заснул. Евдокия сняла с него ботиночки, подложила ему подушку под голову и принялась за стряпню. Вдруг постучались, и вошла та женщина.
У нее не было ни кудряшек, ни высоких каблуков. Она вошла смиренно и попросила Христа ради. Евдокия усадила ее у двери, дала шаньгу и стакан молока. Женщина не торопилась есть, она непохожа была на голодную, толстая, щеки красные; только одежа была истрепанная и грязная. Хлопоча возле печи, Евдокия спросила:
– Молодая, здоровая, – почему не работаешь? Нешто так хорошо?
Женщина не смутилась:
– Однако ты тоже не работаешь.
– Я на пять душ варю, стираю, шью. Я себя оправдываю. При мне четверо детей содержится да муж.
– Не твои дети-то, – усмехнулась женщина.
Евдокия остановилась с ухватом:
– Ну? Что ж, что не мои дети?
– Приемыши, – сказала женщина. – Кто-то носил, кто-то родил, а тебя мамой зовут. – Она залпом осушила стакан молока. – Какая твоя заслуга?! – воскликнула она, с размаху ставя на ларь пустой стакан. – Ты мучений за них не приняла! Шаньгой глотку затыкаешь! – Она кинула шаньгу Евдокии под ноги, размотала рваный платок, отрыгнула, – Евдокия только тут догадалась, что она пьяна. – Вишь, какая разумная! Сто рублей давай, да еще возьму ли, нет ли, там видно будет!
– За что сто рублей? – изумилась Евдокия.
– Бона! – закричала женщина визгливо. – Безвинная какая, гляди на нее! Подавай сто рублей, а не то отдавай сына, слышь?! Пятый год сыном пользуешься, а мне шаньгу тычешь, вишь какова!
Евдокия поставила ухват и коротко вздохнула.
– Заберу, и не увидишь, у меня на него метрика есть! – кричала женщина.
– Прав твоих нету, никто его тебе, бродяжка, не отдаст! – сказала Евдокия.
– Погляжу, как вы не отдадите!
– Ты его бросила!
– Как не так! Я не в себе была, из больницы выписавшись; положила на приступку, сама под ворота отошла за нуждой, воротилась – его уж нет…
– Не ври, не ври! Ты его подкинула!
– Сама не ври! Ты его украла! На суде покажу, и метрика у меня, и свидетелей приведу, что мой! Ты – пустопорожняя, чужими детями пользуешься, чтоб не работать, возле печки сидеть! Так наш же пролетарский суд правду видит! – сказала женщина торжественно, с подвываньем. – Он тебя, паразитку, на чистую воду выведет!
В это время вошел Павел, вернувшийся из школы, и, услышав брань и крик, замер от удивления.
– Паша, – сказала Евдокия, – побудь здесь. Никуда не уходи, – и пошла в спальню. Сашенька сладко спал, приоткрыв свежий рот. Между штанишками и туго натянутыми чулками было видно его крепкое, смуглое тельце, синий медведь лежал рядом с ним.
Страшно было подумать, что он уйдет с этой пьяной бабой, которая заставит его просить милостыню, будет его бить!.. Евдокия стала на колени и открыла сундук. Там на дне, в шелковом платке, лежали деньги, которые она копила Евдокиму на костюм. Когда Наталья будет выходить замуж, Евдокиму обязательно придется купить новый костюм, старый уже плох. Евдокия тайком от мужа продавала молоко и откладывала деньги. Она отсчитала сто рублей и вышла в кухню.
– Пиши расписку! – сказала она. – Подай, Паша, чернильницу, голубчик.
Женщина подобрела при виде денег.
– Не шибко я грамотна, – сказала она примирительно, берясь за перо. Евдокия и Павел стояли и смотрели, как она пишет.
– И напиши, – сказала Евдокия властно, – что ты от него отказываешься, что ты ему не мать, а ехидна.
Женщина подписалась: «К сему Анна Шкапидар» – и поставила завитушку. Евдокия взяла расписку и спрятала в шелковый платок, на дно сундука.
Наталья, окончив техникум, работала на инструментальном заводе. Она думала поработать года три-четыре, потом идти учиться дальше – в институт. Но вдруг своей волей все переиначила и завербовалась строить город на Амуре.
– Стоило языки учить, – сказала Евдокия, которую печалил Натальин отъезд, – стоило, право, мучиться и по-немецкому и по-английскому, чтобы пни корчевать да кирпичи класть.
Наталья только улыбалась на эти слова. И уехала с комсомольским эшелоном бог знает в какую даль.
А Павел хотел стать художником.
