– Потому что знаю ваш упорный характер. Если я скажу – не поверите, будете оспаривать. Очень скоро сами увидите свою ошибку.
– Какую это?
– Взахлеб живете, Александр Игнатьевич; оглянуться на себя нет времени. Улучите минутку – перевести дух; и увидите ошибку.
– Ошибки бывают у каждого из нас. Вы уж скажите, что вы имеете в виду.
– Имею в виду ваш метод управления заводом. Вы как будто и не заметили, что война кончилась.
– Вот как – не заметил?
– Или не придали этому должного значения. Сейчас уже невозможно руководить заводом так, как в военное время. Это, конечно, очень эффектно, когда без директора станка не настроят; но объективно – опять-таки объективно – это выльется в зажим, подмену и прочее такое…
Темно покраснев, Листопад перевел глаза на Рябухина:
– И ты таких мыслей?
Рябухин ответил тихо:
– Вот объявят новую пятилетку… Волной хлынет инициатива! Попробуй единолично управиться…
Листопад встал, двинув креслом:
– Так дайте людей посильнее! Таких, чтобы меня чему-нибудь научили.
– Уздечкин – работник самоотверженный и честный, – убежденно сказал Рябухин.
– Партийная организация, – сказал Макаров, – не может рассматривать характеры и вкусы, это материал хрупкий и недостоверный. Но партийная организация может и должна уберечь товарища. Вам придется жить в мире с человеком, который волей рабочих поставлен на один участок с вами и который ничем себя не запятнал.
– Хорошо, – сказал Листопад с недобрым выражением глаз, – я буду жить с ним в мире.
– Парторг! – сказал Макаров, проводив Листопада взглядом. – У тебя, парторг, для работы с Листопадом глаза чересчур голубые!
– Когда я добивался снятия прежнего директора, – сказал Рябухин шутливо, – никто не замечал, что у меня чересчур голубые глаза.
– Для Листопада, для Листопада ты мягок. На такого нужен парторг кремень. Ты его любишь – вот и пристрастен.
– Он с талантом человек, – сказал Рябухин. – Вы хорошо помните Евангелие? – Макаров взглянул с удивлением; Рябухин засмеялся. – Я когда-то, парнишкой, знал наизусть: изучал в целях антирелигиозной пропаганды. С митрополитами спорил на диспутах – так, чтобы они своими цитатами не застигли врасплох… Да, так вот: там есть замечательная притча о талантах…
– Помню, – сказал Макаров.
– Там о человеке, который зарыл в землю свой талант, сказано: «Лукавый раб и ленивый!» Как сказано, а? Придумайте слова такой же силы.
– «Лукавый раб и ленивый…» – повторил Макаров с удовольствием. Хорошо!
– Листопад не зарыл свой талант. Он не раб, не ленивый и не лукавый. Горит и не сгорает.
– Талантливые люди у нас на каждом шагу, – сказал Макаров. – И не ленятся, и не лукавят, и горят на работе не хуже твоего Листопада. Не в этом дело… А в том дело… – Макаров подумал, ему было трудно выразить свою мысль в точных словах. – Дело в том, что одни работают, жертвуя чем-то своим личным: долг выполняют… С радостью выполняют, с готовностью, с пониманием цели – а все-таки каждую минуту чувствует человек: я выполняю свой долг. А такие, как Листопад, ничем не жертвуют, они за собой и долга-то не числят, они о долге и не думают, они со своей работой слиты органически, чуть ли не физически. Ты понимаешь, успех дела – его личный успех, провал дела – его личный провал, и не из соображений карьеры, а потому, что ему вне его работы и жизни нет. Ты понимаешь: для других пятилетний план завода, а для него – пятилетие его собственной жизни, его судьба, его кровный интерес; тут вся его цель, и страсть, и масштабы его, и азарт, и размах – что хочешь.
– Таких тоже уже много, – сказал Рябухин задумчиво.
– Много, – подтвердил Макаров, вставая и прибирая бумаги на столе. – Да не всякому, видите ли, дан простор по его темпераменту. – Он опять перешел с интимного «ты» на официальное «вы». – А Листопаду есть где разгуляться.
Главный конструктор был прав, когда сравнивал себя с Рафаэлем.
«Логически, – думала Нонна, – процесс творчества у художника должен протекать так же, как у конструктора машин». Особенно это применимо, казалось ей, к художникам слова.
Что бы Нонна ни делала, в основе основ должно было находиться ощущение внутренней необходимости. «Это семя, – думала Нонна, – из которого развивается и новая машина, и поэма, и вся живая жизнь на земле». Ощущение беспокоило, мешало думать о другом, искало выхода и удовлетворения. Утверждаясь и определяясь, оно становилось мыслью. Конструктор одевает свою мысль в металлические детали, поэт свою – одевает в слова. Детали сочетаются в узлы, слова – в строфы. Вот поставлена последняя гайка или последняя точка, творческая мысль материализовалась, стала вещью, вещь поступает к людям, в мир вещей, машина или поэма – это все равно: процесс творчества был одинаков.
«И как странно, – думала она, сжимая руки, – что схожими путями идет любовь».
Все началось с ощущения, внезапного и резкого, как укол: два человека вдруг взглянули друг другу в зрачки…
Сколько-то дней она носила в себе тревогу. Тревога мешала думать о другом, искала выхода.
Выход был один: видеть его.
