Когда он ушел наконец, она не сразу ушла с крыльца, стояла и смотрела ему вслед, завернувшись в мамин платок. Ей показалось, что в какой-то час она вспомнит этот вечер, и это крыльцо, и Сашин восторженный, доверчивый шепот, и это будет очень важное воспоминание, за которое ей дорого придется заплатить. Сознание ответственности за его судьбу, которой она так своенравно распорядилась, вдруг пронзило ее. И с этим новым сознанием, задумчивая, она вернулась в дом.
«Я пойду навстречу тому, что должно быть», – решила Нонна.
После работы, когда все разошлись, она осталась в конструкторской. Она приоткрыла дверь, чтобы свет падал в коридор.
Он увидит свет и войдет.
Она пробыла в конструкторской до десяти часов – он не пришел. Утром она узнала, что накануне он улетел в Москву.
А что, если бы его вдруг перевели на другое предприятие? Что бы она сделала? Пошла бы к нему и сказала: «Возьми меня с собой…»
Он вернулся через четыре дня.
Кто-то сказал: «Листопад приехал». И сейчас же раздался телефонный звонок. Она сразу встала и пошла к аппарату, потому что знала, что это он ей звонит.
– Здравствуйте, Нонна Сергеевна. Как живете? А я в Москве побывал. Знаете, для чего?
– Откуда же мне знать?
– Насчет наших добавлений и пожеланий к плану и насчет, в частности, тракторных частей. Основные заказы к нам пойдут… Грушевой уходит, так я договорился в наркомате, что вы на его месте будете. Начальником цеха запчастей… Ну-ну, шучу. Зачем вам это… Нонна Сергеевна, ну, а вообще как?.. Все благополучно?
– Все благополучно.
– Значит, до свиданья, Нонна Сергеевна?
– Значит, до свиданья, Александр Игнатьевич.
От первого и второго мужа у Марийки не было детей, она уж думала, что никогда и не будет. И вдруг ей показалось, что она забеременела!
– Семочка, – сказала она Лукашину торжественно и таинственно, – ты знаешь что?
– Что? – спросил Лукашин.
– Ох, ни за что не скажу! – сказала Марийка. – Сглазить боюсь.
И тут же рассказала, потому что у нее ни от кого не было секретов, а тем более от Лукашина.
– То есть, ты понимаешь, – закончила она, – это не то что наверное, но я предполагаю.
Лукашин задумался. В первую минуту ему представилось, как тесно станет в Марийкиной комнате. На секунду он пожалел, что отдал свой дом… И вообще не оберешься хлопот с детьми – вон Уздечкин как мучается…
Но вдруг Лукашин представил себе, как здесь вокруг стола будет ходить такое маленькое, с пушистой головкой, как у детей Уздечкина, – и это будет его, Лукашина, дитя, его плоть, убереженная судьбой в кровавых боях, его теплота, – неизведанная нежность задрожала в его сердце и поднялась к горлу…
– Ничего, Марийка, – сказал он, отвернувшись. – Ты, главное дело, ешь побольше и береги себя.
Она заметила слезы, блеснувшие на его глазах, и сама заплакала от умиления. И многое, многое, в чем они, может быть, согрешат в будущем, они простили друг другу за эти слезы!
– Как только стану побольше зарабатывать, – сказал он, – я тебя с работы сниму, будешь дома при мне и при детях.
Марийка сейчас же перестала плакать и подняла крик: да ни за что она с завода не уйдет! За кого он ее принимает?! Сроду не ходила в иждивенках! Ее тут, на Кружилихе, все знают, и она всех знает, да она с тоски повесится, если ее в домашние хозяйки переквалифицируют! Ребенка на день в ясли, а она будет работать, как работала, он что же думал?! Нежный какой, няня ему нужна…
В веденеевском доме новость приняли хорошо. Старик Мартьянов сказал:
– Надо полагать, горластый будет ребеночек…
Никита Трофимыч сказал:
– Ну, Марья, больше не разрешу жить на отшибе! Будет внук – перейдете в наш дом. Что, в самом деле! За какие грехи мы должны одинокую старость мыкать?
А Мариамна ничего не сказала – пошла копаться в сундуках: где-то должны быть Никиткины младенческие вещички – распашонки, чепчики, вязаные башмачки. Вот опять пригодятся!.. По временам Мариамна смеялась тихим густым смехом: сегодня в обед пришло письмо из Мариуполя от Павла и Катерины, и в конверт было вложено письмецо от Никитки, написанное по-украински. Павел писал, что Никитка учится в школе, где преподают и русский язык, и украинский, и вот написал деду и бабке по-украински, чтобы видели его успехи. Мариамна перебирала крошечные, кукольные чепчики и смеялась, перестать не могла: господи боже, Никитка пишет на украинском языке, можно с ума сойти от смеха…
В этот вечер Нонна опять осталась одна в конструкторской, и Листопад пришел.
Еще издали в пустынном коридоре она услышала его шаги, смотрела на дверь и ждала: шла судьба.
– Не помешаю? – спросил он с порога.
– Нет, – ответила она.
– Можно?.. – он взялся за спинку стула.
– Да.
Он сел и облокотился на ее стол.
– Нонна Сергеевна… – Он замолчал.
– Ну, что? – спросила она с ласковой иронией.
– Мы тогда не доспорили, – сказал он. – Помните?..
– Разве мы спорили? О чем мы спорили?
– По поводу того, что в производстве мелко, что крупно. Еще вы сказали, что вы – конструктор машин и чтобы вас оставили в покое…
