– У, распустила губы из-за дерьма, – сказал кто-то в той самой толпе, которая собиралась оттаскать мальчишку. – Паразиты чертовы, нэпманы, готовы удавиться за целковый…
– Пойдем-ка со мной, красавец, – сказал Евдоким.
– Дяденька, – заныл мальчишка, – отпусти! – Кровь текла у него по губам и подбородку, и он хлюпал носом, пугаясь алых капель, падающих на снег. – Дяденька…
– Ладно, давай печатай! – сказал Евдоким.
Он привел мальчишку к себе домой и сказал Евдокии:
– Принимай гостя. Дай умыться чертенку да покорми.
– Я холодной водой не могу мыться, – сказал мальчишка, видя, что Евдокия наливает в таз воду из кадушки. – Я малокровный.
– Скажи, какой нежный! – сказала Евдокия, но все же налила ему теплой воды. Мальчишка мылся так, словно боялся испортить свою красоту. Евдокия зашла сзади, одной рукой охватила его, а другой старательно и бесцеремонно вымыла ему лицо.
– Не дерись, зараза! – закричал мальчишка. – Дяденька! Тетка дерется!
Вымытый, он оказался блондином с бледненьким смышленым лицом. Ноздрю, из которой еще сочилась кровь, он зажал пальцем.
– Вшей-то на тебе, поди… – сказала Евдокия. – Всю квартиру зачумишь. – И она дала ему старые рабочие брюки и рубашку своего отца, Евдокимова одежа была бы велика непомерно. Весь чистенький, мальчишка нерешительно присел у края стола. Евдоким протянул ему ломоть хлеба; мальчишка так и впился в хлеб руками и зубами. На щеках у него проступили два круглых, как яблоки, красных пятна.
«Господи, много ли надо, – подумала Евдокия. – Умыли, согрели, глядишь – вовсе другое дитя, на человека похож…» Она отрезала ему кусок студня и спросила:
– Откуда ты?
– С Волги, из Самары, – ответил он, всей пятерней взяв кусок.
– Отец, мать есть?
– В голодовку померли.
– А звать как?
– Андрей.
Она уложила его на печке, чтобы он прогрелся хорошенько. Евдоким сказал, что утром отведет его в приемник.
Утром мальчишки на печке не оказалось, не оказалось и Натальиной шубейки на вешалке. Лохмотья свои, что Евдокия накануне стащила с него, мальчишка забрал тоже.
– Ты больше води уркаганов в дом, – сказала Евдокия, расстроенная пропажей шубейки. – Еще не то будет.
Евдоким рассердился:
– Води, води!.. А тебе б догадаться, поснимать с вешалки, попрятать…
Месяца через два Евдокия, придя с рынка, увидела в кухне Андрея. Он сидел на полу – ворохом грязного тряпья – и хлебал щи. Наталья стояла и серьезно смотрела на него.
– Здравствуй! – сказала Евдокия. – Ты как, с ночевкой пришел?
Андрей поднял чумазое лицо и сказал:
– Я, тетка, больше не буду. Я могу тебе дров напилить, если хочешь.
– Он озяб очень, – сказала Наталья. – У него ботинки отняли.
Андрей, в самом деле, был совсем босой. У Евдокии сжалось сердце, когда она увидела его маленькие черные ноги. Она сама пришла с мороза и, хоть была в тулупе, валенках, пуховом платке и толстой шали, озябла так, что губы у нее одеревенели. Все-таки она не утерпела – попрекнула:
– А шубейку где девал? Шубейку небось загнал, а сам голый-босый явился?
– Ну мама! – строго сказала Наталья. – Зачем говорить, когда все ясно.
– Чего тебе ясно? – спросила Евдокия.
– Говори не говори – шубейки все равно нету, – ответила Наталья. – И нельзя голого и босого человека выгнать на мороз.
Евдокия озабоченно помолчала.
– Расселся! – повторила она снова, разматывая свой платок. – На полу собака ест и кошка ест; а человеку за столом сидеть указано… Неси, Наташа, таз, а я теплой воды достану. Вставай мыться, малокровный!
Наталью и Андрея отдали в школу. Евдоким сам купил им тетради, сумки, пеналы.
Наталья училась очень хорошо. Учителя ее хвалили:
– Очень способная девочка, надо ей дать хорошее образование.
Про Андрея они говорили:
– Ленив, дерзок, мученье с ним.
По вечерам Наталья в кухне готовила уроки, а Андрей дразнил ее:
– Чего стараешься? Все равно твое дело девчонское: подрастешь, выскочишь замуж, нарожаешь детей и все забудешь.
– Неправда, не забуду, – отвечала Наталья.
– Врешь, забудешь. Только замуж выйдешь, забудешь и арифметику, и географию, и все.
– Я не выйду замуж, – отвечала Наталья.
– Выйдешь. И ни к чему тебе ученье. Одно провожденье времени, чтоб поменьше дома помогать.
– Мама! – кричала Наталья, не вынеся несправедливости. – Зачем он говорит неправду?!
– Не трожь ее! Что ты к ней пристал, на самом деле? – вступалась Евдокия.
– Что делать будем? – хмуро спросил Евдоким, когда Андрей остался в четвертой группе на второй год. Ему уже было четырнадцать лет. Был он живой, вертлявый, острый на язык, охочий до всякой работы – только не до ученья. Он приносил воду, пилил дрова, разводил утюг, починял кастрюли и ведра. Евдокия не могла без него обойтись.
– Возьмите меня на завод, – сказал Андрей Евдокиму. – Скучно мне на парте сидеть с пацанами.
– А на заводе не будешь лодыря гонять?
– Не буду, честное слово.
Через несколько дней Евдоким сказал:
– Берет тебя Шестеркин в индивидуальное обучение. Будешь с ним на прессе работать. Только – смотри! Меня на заводе знают. Мне моя честь дорога. Ты – мой сын. Береги, смотри, сынок, нашу рабочую честь, понятно?
