– Вот так-то, лежи да спи! – сказала Евдокия, укрыла его своим стеганым одеялом и, потушив свет, пошла поглядеть, какое приданое получила за ребенком.
В сером свертке оказалась застиранная женская рубаха, обрывок байкового одеяла и грубый холщовый свивальник. Все это Евдокия вышвырнула в сени. На пол упала бумажка, Евдокия подняла ее. «Крещен Александром», – было написано на бумажке. Евдокия подумала: хорошее имя Александр, можно кликать Шурой, Сашей, Саней, как понравится, а то еще Аликом.
Пришел Евдоким. Усталый и чем-то недовольный, он долго мылся под висячим рукомойником, и Евдокия заробела – вдруг он не захочет принять ребенка? Сменив одежду, он молча уселся к столу, а она, подавая ужин, все думала, как ему половчее сказать.
– Что собрание-то нынче так затянулось? – спросила она, чтобы начать разговор. Он ответил нехотя:
– Судили одного. Из заводского материала утварь делал, продавал в свой карман.
– Кто ж судил?
– Мы и судили. Собрание.
– Собрание?.. – переспросила она задумчиво, думая о своем. Погодя, повела речь напрямик:
– Без света в спальне не будь, на кровать, не осмотревшись, не бухайся, не ровен час – придавишь дитя.
– Какое дитя?
– Мальчика бог послал.
Он кончил ужинать и пошел в спальню; она – за ним. Он зажег свет, откинул одеяло, посмотрел на спокойное розовое личико:
– Это чей же?
Она ответила храбро:
– Считай, что наш.
Ребенок спал, посасывая губами.
– Подкинули, что ли?
– Подкинули. Это счастье для дома, – вспомнила она и заторопилась. – На подкидыша господь пошлет!
От яркого света ребенок затревожился, завертел головкой, стал выпрастывать кулачки из пеленки.
Евдоким засмеялся:
– Мальчик, говоришь?
– Александром зовут.
– Почем знаешь?
– Записка была вложена.
Он сел на кровать и стал разуваться.
– Вот те раз! – сказал он весело, глядя на важного младенца. – А я где лягу?
– Ложись к стенке, а я с ним с краю.
– А вдруг задавлю ночью? – осторожно укладываясь под необъятное одеяло, сказал Евдоким уже не шутя. – Придется люльку ему сработать, а то на самом деле опасно, кости-то у него мягкие…
Приходили соседки поглядеть, что за прибыль у Чернышевых. Хвалили ребенка, хвалили Чернышевых, ругали беспутных матерей, которые ночью на снегу, у чужого порога, кидают безвинных младенцев…
Пришла и Марьюшка. Вошла чинно, без суеты. Негромко, но требовательно опросила притихших Павла, Катю и Наталью – хорошо ли учатся, слушаются ли названых родителей и зачем дома ходят в башмаках: дома тепло, башмаки поберечь не грех, у названых родителей расходов, поди, страсть на такую ораву. Потом начальственно, как доктор, Марьюшка приказала показать младенца.
Евдокия поднесла Сашеньку, спеленатого, в чепчике с кружевцем. Марьюшка вздохнула:
– Не жилец.
Евдокия испугалась:
– Ну, почему?
– В глазок посмотри ему, – шепнула Марьюшка.
Евдокия посмотрела в голубенький бессмысленный глаз и увидела в зрачке свое лицо, а больше ничего.
– В уголок, – шептала Марьюшка. – Который живуч человек, у того в уголку ровно пупочка сидит внутри, видна ясно. У богоданного твоего младенчика пупочки не видать. Жить не будет.
Приведя всех в уныние и угостившись пенным квасом с изюмом, Марьюшка удалилась.
На другой день у Саши заболел живот. Евдокия дала ему касторки, припарки ставила – не помогло. Пришлось понести Сашу в консультацию.
– Вы, мамаша, перекормили ребенка! – гневно сказала черная докторица в белом халате. – Мы дадим ему режим!
Она приказала кормить Сашу через четыре часа, ночью вовсе ничего не давать, молоко разводить рисовым отваром. Евдокия не смела ослушаться докторицы, но душа у нее изболелась, потому что Сашенька просил есть каждый час и, ничего не получая, кричал: «Эге! эге!» – пока не засыпал от изнеможения.
«Небось, твое было бы, не морила б его режимом, – думала Евдокия про докторицу. – Этак от голода протянет ноги дитя».
Но дитя не протянуло ноги, привыкло к режиму и стало спокойно спать по ночам. Это было в марте, а в апреле Павел подхватил в школе коклюш, от него заразились все дети в доме, и Саша в том числе. Старшие болели легко, а Саша так задыхался, что Евдокия при каждом приступе кашля с ужасом ждала – вот сейчас умрет. Она подолгу смотрела в Сашины глаза; но не находила той пупочки, которая дает живучесть человеку. Кончился коклюш, Катя и Саша заболели корью.
– Это так не пройдет, – сказал Евдоким, глядя на пылающего в жару ребенка. – Не может такая кроха столько перенести. Ждать, видно, горя, Дуня.
Он протянул свою большую руку и бережно пригладил ее волосы. Третий месяц она не отходила от ребенка, похудела и перестала улыбаться.
– Не хочу я этого горя, Евдоким, – сказала она новым каким-то голосом, какого он у нее не слыхал. – Вот не хочу и не хочу!
Ей казалось, что если Саша умрет, то в ее жизни уже никогда не будет радости.
