Меж корявыми прибрежными деревьями мелькнула яркая вспышка, магический глаз. «Алоха-э, алоха-э, какое огромное море», – долетало от блиндажной морены. Кто-то открыл дверь. Лай, все ближе, когда Эд, одолев страх, взялся за железную лестницу.
На вышке круглые сутки сидят часовые, так ему говорил Лёш, но прожектор-искатель выключен, у подзорной трубы никого. При каждом шаге конструкция словно бы слегка шаталась и глухо отзывалась громовым раскатом.
Уже на полпути Эд заметил свет. Но то были не огни сторожевых кораблей, не огни патрульных катеров. Там, где обычно царила тьма, мигали все цвета радуги – красный, желтый, синий и, да-да, зеленый, зеленый, повсюду зеленый, зеленый свет…
– Покойники! – прошептал Эд, наверно, он сходил с ума.
Покойники воскресли – в мозгу только одна эта мысль, после всего случившегося.
– Смотрите, сигнал, – пробормотал Эд, вся бухта переполнена ими, воскресшими, поднявшимися со дна, вернувшимися из побега, оттуда, где они ждали, все это время, ждали этого дня – море отпустило на волю своих мертвецов.
– Эгей, – прошептал Эд, а потом запел: – Алоха-э, алоха-э!
Крузо был прав. Никто не утрачен. Никто не пропал навеки.
– Эгей, Соня, милая! Алоха, Г., малышка!
Неудивительно, что это праздник. Неудивительно, что в бункере пели.
– Неудивительно! – возликовал Эд, да, возликовал, а перед глазами почернело. Он вцепился в парапет, обхватил руками прожектор. Заплакал и наконец-то осознал: это неудивительно.
Он не помнил, что произошло потом. Неясно, как он пришел в себя, как одолел лестницу. Очутился опять на земле, у ворот. Одна из собак бросилась к нему. Он вскинул руку, и собака без единого звука канула во тьму, словно ее и не было.
Он падал, вставал, бежал дальше. Принес на кухню первый попавшийся столик, водрузил на него стул и вытащил из радиоприемника пивной стакан.
Изнутри ударил запах плесени. Достаточно было вернуть одну из серебристых ламп в прежнее положение. «Виола» очнулась – и заработала.
«Двадцать часов, Немецкое радио, вы слушаете последние известия».
Словно актер какого-то заковыристого кабаре, Эд сидел сейчас на верхотуре. На кухне «Отшельника», посредине владений кока Мике. Одинокая, комическая фигура, но, пожалуй, верная и храбрая.
Некоторое время Эд не отдавал себе отчета, все ли он понимает. Но голос «Виолы» был хорошо знаком и помог ему успокоиться.
Все границы были открыты. Открыты уже не один день.
О смерти Крузо я узнал летом 1993 года, 28 августа. А следующим утром выехал в направлении Потсдама, к Русскому кладбищу на федеральной трассе № 2, чтобы отыскать могилу его матери, артистки Советской армии. Уже некоторое время я жил неподалеку, на машине всего несколько минут, пешком полчаса через лес.
Кладбище расположено на возвышенности среди сосняка, деревья, точно колонны, стоят меж могил, все затеняют и оберегают. Тем не менее за последние годы это место изменилось – а в конце концов и 1993-й успел уйти в прошлое. Когда все это случилось с Крузо, я не мог повлиять на ход вещей. Мне важно сказать это еще раз, только это. Все обстоятельства считаются выясненными, и сколь ни тяжело мне заканчивать вот так, к моему отчету они отношения не имеют.
Никакого ориентира у меня не было, пришлось искать по всей территории. Ближе к шоссе лежали офицеры, дальше – солдаты, еще дальше – дети, а совсем далеко, у ограды, – могилы женщин. Окантовки многих могил разбиты, надгробия покосились, засыпаны сосновой хвоей. В центре кладбища – мемориальная роща, под охраной этакого голема, чугунного красноармейца высотой четыре-пять метров, в каске и с автоматом. Вся его неустрашимая фигура сосредоточена на главном входе, чтобы чугунным взглядом повергнуть на колени каждого, кто вздумает прийти сюда без почтения.
На детских могилах лежало множество игрушек – пластмассовые автомобильчики, резиновые куклы и медвежата, прислоненные к надгробиям, с замшелыми лапами. Судя по надписям, солдат, погибших вместе, вместе и хоронили – один экипаж, до последней минуты. Нередко они погибали в авиакатастрофах, контур самолета (бомбардировщик, «Миг», транспорт) был выгравирован на памятнике, над именами. На некоторых памятниках – лица, небольшие овальные фотографии под стеклом, в стальной нержавеющей рамке. На других – только имя, без даты рождения, без даты смерти, расстрелянные дезертиры, как я узнал впоследствии. Чем больше я удалялся от голема, тем мягче и гуще становился мох на могилах. Многие солдаты ушли из жизни совсем юными, главным образом в 1958-м и 1959-м, я понять не мог почему. Еще более странным казалось такое множество детских могил. В одну была воткнута мельничка-вертушка, в другую – пластмассовая вилочка. Могилу артистки я отыскал возле нескольких куч корней и земли, куда бросали увядшие венки и букеты.
