Едва он принял такое решение, как покрывающий все вокруг туман начал редеть. Впервые Кенлон смог раз — глядеть концы крыльев. Затем он увидел еще одни крылья, и еще… повсюду крылья били редеющий воздух, пробиваясь вверх, теперь уже сквозь пушистые облачка.
И вдруг они, поднявшись на несколько сот ярдов, мгновенно вырвались на солнечный свет.
Цель подъема была достигнута.
Возможно, подумал Кенлон, их цель — увидеть солнце. Причина достаточно уважительная. После месяца тяжелого серого неба его сейчас заполнило наслаждение от чистого, не фальшивого солнца. И если он, пришелец, чувствовал восторг, то что тогда должны были чувствовать крылатые, чей горизонт всегда скрыт туманом, дымкой и облаками?
Они парили, почти не шевеля крыльями. Казалось, они отдыхают, покоясь на огромном океане атмосферы под собой. Тишина царила в этом высоком мире. Тишина и какое-то высшее достоинство. И умиротворенность. Солнце сияло в глубине синего неба огромным огненным шаром в лазурной прозрачности. Холод совершенно не чувствовался — меховые накидки плотно облегали тело, даря уют и покой.
Здесь было, по меньшей мере, двести крылатых. Они скользили повсюду, пересекая друг другу направления, догоняя, обгоняя один другого, но так четко, что столкновений не было и в помине. Кенлон видел, что половина крылатых — женщины. Восхищенно следя за струившимися у них за спинами шлейфами волос, Кенлон давно подумал об ангелах, и теперь смог разглядеть, что почти не ошибся. Они были миниатюрнее мужчин, с нежными, прекрасными лицами и тонкими прелестными руками.
И в этот момент женщины запели. Сначала один голос мягко нарушил тишину, затем второй и, следуя, очевидно, неизвестному обряду, к ним присоединились другие голоса, создавая хор.
Чистая, как бегущий ручей, лилась гамма песни, что была и печальна, и радостна.
Мужчины подхватили песнь, и теперь Кенлон видел, как уже целые группы крылатых объединялись в полете и пели в унисон.
Песнь их казалась самой сутью той древней и мягкой расы, чья трагедия не переставала поражать Кенлона.
Немного погодя ему удалось понять значение слов, хотя он слышал лишь отрывки. Слова не имели ни риф — мы, ни размера.
У
Это был гимн, неопределенная, страстно — тоскливая благодарность за жизнь. Песнь замерла, как и началась, постепенно, и лишь один хрустально — чистый женский голос еще тянул стынущую в молчании ноту.
Крылатые теперь летели быстро, группами по девять, изображая нечто вроде запуганного танца. Быстро-быстро, кружась, пикируя, отворачивая, делая петли. Сложнейшие движения, на взгляд Кенлона, передавали символику прозвучавшего гимна: печаль со страстным желанием, боль и радость. И в конце все они в несколько кругов окружили одну центральную девятку. Они вновь почти не двигали крыльями, парили, чего-то ожидая.
И потом в тишине один из крылатых завел, речь тихим и мягким голосом:
— Сегодня мы услышим историю духовного становления великих сухопутов, когда их мудрецы открыли неизбежность гибели в катастрофе. У нас нет сомнений, что человечество достигло духовного расцвета в те мрачные, отчаянные дни, и что перед лицом гибельного бедствия их величие раскрылось как никогда прежде за всю историю Земли. Мы…
Голос странным образом смолк. Вся окружающая сцена потускнела и отдалилась, а затем исчезла.
И в следующую минуту Кенлон уже плыл.
