Брату моему с благодарностью за неоценимую помощь в подборе материала и за стихи.
Этот плащ определенно знал лучшие времена, а также видал виды.
Сшитый из рытого бархата темно-малинового цвета (в наше меркантильное время таким материалом разве что обивают очень дорогую мебель), плащ сей, однако, был вовсе не парадным. Неотстирываемые следы старой грязи (или крови?), потертости, а то и дырки свидетельствовали о том, что плащ надевали если не постоянно, то часто, и отнюдь не на официальные приемы. Хотя, воз, и туда тоже. Правда, настораживало полное отсутствие пыли…
Впрочем, надевали его давно. Очень давно. В позапрошлом веке. (Да нет, что это я… В поза-позапрошлом уже, конечно!) Плащ не видел улицы лет двести с хвостиком, пожалуй. Именно сейчас, кстати говоря, в этом плаще было бы появиться на людях: уж чем-чем, а необычной одеждой нынче никого не удивишь… Но Семен Орестович, конечно, никогда бы на это не решился.
Во-первых… но об этом позже. Во вторых же — не избежать было вопросов. На худой конец, и отшутиться, однако — кто его знает? Вдруг среди приятелей и знакомых окажутся эрудиты? Два разреза на спине плаща могли их просто удивить, а могли и навести на определенные мысли. Хотя об ордене Игроков мало кто знал, но исключить встречу со знатоком было нельзя. Тем более, когда на книжных развалах торгуют всякими «Тайнами черной и белой магии» и прочей белибердой. За всеми изданиями не уследишь, мог кто-то и докопаться, а потом выдать на-гора информацию. К которой никто бы серьезно не отнесся, наверное, но…
Но.
Слишком многим Семен Орестович рисковал. Лучше подождать, но потом надеть плащ уже не по праву наследника отца, вовсе нет — по праву рыцаря.
Семен Орестович вспомнил, как еще Семушкой (или — по уличному — Сенькой), мальчишкой не весьма великого возраста, впервые наткнулся на плащ.
На чердаке дома, построенного на месте старой саманки, было много барахла.
Там, увязанные в стопки бельевыми веревками, лежали книги и журналы. Семен просмотрел их почти все. Шеллеры-Михайловы, Боборыкины и Лейкины мало интересовали юнца, и он снова связал эти толстые томики — в переплетах и без оных — в стопки, пусть и не такие аккуратные, как раньше. А вот журналы — дело другое. Они открыли ему мир, давно канувший в небытие.
Там были толстые подшивки «Нивы» за конец 19-го и начало 20-го веков. С фотографиями императорской фамилии, с «оригинальными иллюстрациями» — как правило, совершенно бездарными художественно, но так не похожими на картинки в «Пионере» или «Костре». С корреспонденциями из Порт-Артура и Ханьчжоу — с русско-японской войны.
Там был «Вестник иностранной литературы» с игривыми повестушками Мирбо и занудными, на тогдашний вкус Сени, романами Пшибышевского и Гамсуна — но зато с Киплингом, а также неким коммунаром (чья фамилия к этому времени испарилась из памяти нашего героя), отбывшим каторгу во Французской Гвиане, а после каторги радикально изменившим взгляды и писавшим разоблачительные романы о мировом еврействе. Особенно поразила Сеню бочка радия, при помощи которой главный антигерой хотел избавиться от своей жены (видать, и тогда что-то о лучевой болезни уже знали), а также уверенность бывшего революционера в том, что если радиограмму перехватить, она до адресата не дойдет.
Там был «Всемирный следопыт» 20-х годов с «Островом гориллоидов». Автора Семен Орестович забыл, но прекрасно помнил тогдашнее впечатление: до этого он был знаком с нашей фантастикой лишь по Охотникову и Немцову.
Да мало ли чего там не было!
Например, шпага. Потом отец сказал Сене, что это артиллерийский палаш. Клинок был заржавлен, но на эфесе зато выжжено несколько точек. Семен уверил себя, что это, конечно же, количество убитых на дуэлях или в бою.
Или эсэсовский кинжал. Здоровенный, как гладиаторский меч, который Сеня видел на иллюстрациях к капитальному труду историка Мишулина «Спартак». Рукоять заканчивалась двуглавым орлом, а по желобку лезвия шла надпись: «Gott mit uns». Отец привез его с войны, а бабушка спрятала от греха подальше.
Нашел мальчишка там и телескоп. Впрочем, в том, что это именно телескоп, он был уверен лишь в детстве. Скорее всего это была труба от универсального инструмента астрономов-геодезистов. Потому что изображение в ней было перевернутым, а на окуляре — сетка. Труба потом куда-то затерялась, и проверить свое предположение Семен Орестович уже не мог.
