И снова Лютину повезло. Крайнов принесли прямо в трактир. Насчет внешности злобствующий Стас Гронский оказался прав. Ничего немыслимо прекрасного Лютин не увидел. Шесть закопченных, взъерошенных, вымазанных в саже фигур, на всех крестьянские порты и рубахи, хотя Лютин готов был поклясться, что двое наверняка женщины. Насчет третьего, самого малорослого, у него были сомнения. Этот, единственный, пришел сам. Остальных почтительно внесли на раскинутых полушубках, заботливо устроили поближе к очагу. Вокруг суетился стрелицкий староста, ругательски ругая какого-то Аверкия, по пьяному делу обронившего трубку в солому. Тут же толкались растрепанные бабы с перинами, тулупами и сухой одеждой.
– В набат поздно ударили, – проворчал самый длинный и, видимо, самый старший, – а голубя и вовсе послать забыли. Мы могли и не заметить.
Староста в ответ только горестно вздыхал.
– Почему нынче так тяжело? – донеслось из-под какой-то перины. – Летом мы такие дождики в два счета делали.
– Зима, – скучливо пояснил старший, – пока все это согреешь, пока раскачаешь.
– Зачем я только с вами пошла, – пискнул женским голосом соседний тулуп. – Гадость какую-то надеть заставили… Везде трет, везде давит… Все волосы дымом пропахли… на щеке ожог… вот, вот тут, видите… теперь след останется…
Из-под другого тулупа высунулся острый носик, блеснул насмешливый черный глаз.
– Зря ты в вечернем платье не пошла. И в обморок некрасиво хлопнулась. Прямо как квашня. Совсем за собой следить перестала. Не плачь, отмоются твои волосы.
– А правда, здорово получилось?! – радостно спросило рыжее дитя, стучащее зубами под кучей каких-то одежек. – Только холодно очень.
– Сейчас, сейчас, горяченького, – засуетился Кривой Алек.
Та-ак-с. Если верить своим глазам, а им Лютин привык верить, перед ним не два, а шесть настоящих крайнов. Сила, с которой следует считаться. Насчет крыльев Гронский тоже молол чепуху. Не пешком же они двадцать верст бежали.
Только вот зачем прихватили с собой женщин и детей? Втроем боялись не справиться? Резонно. Стало быть, их всего шестеро. И все они сейчас у него в руках. Все крайны Пригорья. Измученные, ослабевшие, замерзшие. Хм… Младший княжич был бы доволен. А Филипп Вепрь наш могучий? Что нужнее ему? Пригорье за пазухой или союз с крайнами? Воевать-то они за него не будут. Не любят они это дело. Ни людей, ни лошадей ни за что не дадут.
Из кухни, волоча жбан с горячим грушевым взваром, протиснулся пыхтящий трактирщик. Рука Лютина сама потянулась за пазуху, губы сами выговорили: «Позволь подсоблю», и содержимое одной из припасенных скляниц легко смешалось с питьем.
Из-под перин и тулупов у огня, кроме рыжей, теперь торчали еще две головы: лохматая белая и косматая русая.
– Ага, щас погреемся, – хищно обрадовался лохматый.
– Хм. Я бы в этом доме ничего пить не стал, – высказался косматый.
Трактирщик всплеснул руками, залопотал что-то, оправдываясь, заорал на старуху, чтоб скорей несла кружки.
Лютин тихо отступил в свой угол. И тут удача. Пиво он им, что ли, несвежее подсунул, или похуже чего? Так кого теперь заподозрят? Не Лютина, это уж точно.
Прибежала бабка с ковшом и кружками. Лютин прикрыл глаза. Смотреть на такое он не любил. Столько лет в службе, а к виду смерти привыкнуть не мог.
– Стой! Вот баба безумная, – заорали на улице.
В дверях возникла сырая спина стрелицкого старосты.
– Ну куда ты лезешь, куда? – бубнил он, стараясь не слишком орать. – Видишь, господа крайны утомились. Не лезь ты сюда, не смущай их своим видом.
– Пусти! – страшно вскрикнули в сенях.
Старосту отнесло в сторону, и в горницу ворвалась простоволосая женщина в распахнутом полушубке, наброшенном прямо на грязную нижнюю рубаху. Ребенок у нее на руках не двигался, жалко повисла головка с колтуном серых волос, ноги болтались как тряпочки. Староста ухватил ее за рукав, пытаясь выдворить отсюда и избавить господ крайнов от непотребного зрелища. Но рядом вдруг оказался господин Лунь, решительно отстранил старосту, принял ребенка на руки. Варка оставил обе полные кружки, свою и Жданкину, кинулся к ним.
– Забыли ее… – тихо, совершенно спокойно сказала женщина, – после спохватились, когда сени уже занялись. А она, дурочка, нет чтоб в окно… в подпол забилась. Спасибо, Тришка вытащил. Одна она у меня… – и, мягко опустившись на колени, уткнулась лбом в пол, заскулила тихо, как побитая собака.
– Сумку я свою где-то бросил, – задумчиво сказал Варка.
– Я помню. Сейчас принесу. – Фамка выскользнула из-под тулупа и исчезла за дверью, в которую, пользуясь растерянностью старосты, потихоньку проникали другие пострадавшие.
Крайн уложил девочку прямо на пол, попытался нащупать живчик на шее, начал было вдыхать воздух в жалкое тельце, но вдруг остановился, поднял глаза на Варку.
– Что?
– Поздно.
Варка поперхнулся.
– Как… Разве мы не…
– Иди, займись теми, кому можно помочь.
– Сделайте же что-нибудь! – возмутилась Жданка.
– Мы не всесильны, ты знаешь. И жизнь устроена не так, как нам хочется.
– Скажите еще, надо уметь отпускать! Лесом ее и болотом, эту вашу филовосию!
