— Да, но ты небось не в трущобах родилась… Слово за слово, она рассказала мне о своей жизни, а я ей о своей, утаив, впрочем, профессию отчима, а также самые неприятные воспоминания и самые заветные мечты. Не знаю, как много утаила Шайна, но, уж наверное, рассказала не все, потому что иногда она замолкала, мрачнея лицом, и досадливо махала рукой. Однако и рассказанного хватило для того, чтобы мои школьные проблемы показались мне мелкой неприятностью. Я росла в прекрасном доме, среди мудрых книг, окруженная заботой и вниманием; Шайне с первых же лет жизни приходилось терпеть голод, брань и побои вечно пьяной матери (отца не было), а также издевательства старших детей, которые, получив свою порцию зуботычин от взрослых, были рады сорвать злость на ком-то еще более беззащитном, чем они сами. Чтобы добыть хоть какую-то еду, ей приходилось рыться в отбросах и попрошайничать; зимой мать нередко выгоняла ее на улицу босиком, и не потому даже, что нельзя было раздобыть хоть самые плохонькие башмачки, а просто рассчитывая, что так Шайне подадут больше.
С девяти лет она начала воровать, чтобы подняться на более высокую ступень трущобной иерархии; несколько раз ее ловили, били до полусмерти, но, так как она была еще слишком мала для тюрьмы, отпускали. Период с 12 до 13 лет она назвала самым счастливым временем своего детства: она как раз отлеживалась после очередных побоев, когда в их доме поселился спившийся мелкий чиновник в отставке — ему платили пенсию, и по трущобным меркам он был аристократом.
Шайна с подачи матери («что ты тут без толку валяешься, я, что ли, тебя кормить должна») напросилась к нему в служанки; были и другие желающие, но он предпочел взять девчонку, рассудив, что ей можно платить меньше всех. Шайна согласилась работать — стряпать, стирать и чинить одежду — только за еду, но у нее был далеко идущий план: заслужив своей прилежностью расположение старика, она упросила научить ее читать. Чиновник, в сущности, был добрый малый и не бил ее, даже когда напивался, вместо этого ей приходилось выслушивать слезливые рассказы о врагах-завистниках, погубивших его карьеру.
В те же времена, когда старик бывал трезв, он выполнял свое обещание и обучал юную служанку грамоте и другим школьным премудростям.
Он позволял ей читать свои книги; их скудный набор был, конечно, несравним с библиотекой моего отчима, но для Шайны и это было несметным богатством.
Так прошел год сравнительно сытой и спокойной жизни; зимой мать Шайны по пьянке замерзла насмерть на улице, и для девочки это отнюдь не стало потерей. Но все хорошее кончается: периоды трезвости у чиновника становились все короче, и следующим летом он, допившись до белой горячки, умер. Шайне вновь пришлось добывать пропитание на улице. Она пыталась устроиться в услужение, но в трущобах мало кто мог позволить себе такую роскошь, как прислуга, а из добропорядочных аньйо никто не взял бы в дом девчонку из трущоб, будь она хоть трижды грамотной («грамотная — это даже хуже: не просто сопрет первое попавшееся, а украдет самое ценное»). В ближайший же брачный сезон один из взрослых соседей предложил ей сделать с ним ребенка, мотивируя это тем, что с младенцем ей будут лучше подавать. Как ни противно было Шайне снова нищенствовать, воровать ей хотелось еще меньше — ведь с тринадцати лет уже наступает уголовная ответственность. Так что она согласилась. «А впрочем, подруга, — добавила Шайна, глядя куда-то в угол, — если бы я не согласилась, он бы просто сделал это силой, я по глазам видела». Я вспомнила безумные глаза Ллуйора и передернулась от отвращения. Мальчик родился ослабленным — сказались и слишком юный возраст матери, и ее скверное питание — и не пережил зиму.
Шайна снова пошла воровать и в конце концов попалась. Ее били кнутом и посадили на четыре года, однако через пару лет выпустили по амнистии в честь рождения наследника престола. В тюрьме сокамерницы обучили ее фокусам с фишками (правда, сперва пришлось пережить серию глумлений и издевательств, предназначавшихся каждой новенькой). Вернувшись домой, она попробовала использовать полученные навыки в игре, но была разоблачена и поколочена; впоследствии она уже не пыталась мухлевать, а показывала фокусы именно как фокусы, и этим ей порой удавалось заработать угощение или монетку-другую, но заработок был скудный и нерегулярный — многие в трущобах прошли тюремную школу и не хуже Шайны знали все эти штучки.
Позже в Нойар приехала бродячая труппа с цирковыми и театральными представлениями, и Шайне удалось проникнуть за кулисы — в надежде продемонстрировать свои фокусы и упросить принять ее в труппу.
