Резвый ветер разогнал тучи. Над монастырем распласталось синее, необычайной яркости глубокое небо. Почти касаясь крыши сестринского корпуса, словно приклеенное к прозрачному своду, висело в небе совсем маленькое, по-зимнему холодное, подернутое желтизной солнце. С крыльца были видны гребнистые сугробы, местами поднимавшиеся выше человеческого роста. Темнели прорытые в сугробах тропинки — они в нескольких местах рассекали на громадные части заснеженный монастырский двор.
Одна тропинка привела Надю к внутренней стене, отделявшей общий монастырский двор от хозяйственного.
Кованые ворота и калитка были закрыты. Надя повернула железное кольцо, чуть нажала плечом — калитка, шурша по снегу, открылась. Надя увидела перед собой женщину в такой же одежде, какая была на Ирине. За спиной у нее висел дробовик.
— Тебе куда?
— Сюда, — ответила Надя.
— Зачем?
— Да так. Посмотреть.
— Нельзя. Не разрешается.
— Почему?
— Потому, что это хозяйственный двор, а не место для гулянья, — недовольно сказала караульщица и, засунув руки в рукава полушубка, стала постукивать нога об ногу, видимо, от крепкого мороза не очень-то защищали и валенки.
Неожиданно у ворот появилась Евпраксия.
— Девица просится на хозяйственный двор, — сказала караульщица, отвечая на вопросительный взгляд матери хозяйки.
— Я не просилась, — возразила Надя. — Просто шла по тропинке и попала сюда.
— У нас без надобности не ходят, — отрезала Евпраксия. — Всяк человек у своего дела.
— И я так пояснила, — пыталась оправдаться караульщица.
— И тебе советую не шататься попусту.
— Мне матушка игуменья разрешила взять у вас книги.
— Меня надо искать в келье, рядом с трапезной. Подожди здесь. Сейчас принесу.
— А Ирина Стрюкова здесь? — поинтересовалась Надя.
— Или Ирина Ивановна велела прийти? — пытливо взглянув на нее, спросила Евпраксия.
— Нет, не звала.
— Не знаю, где она сейчас. Там, где ей положено.
Евпраксия ушла.
— Откуда знаешь Ирину Ивановну? — спросила караульщица.
— Живем вместе.
— Вон чего! А не родня? Сходство большое.
— Двоюродные сестры, — неохотно ответила Надя.
— Оно сразу заметно. А мне Ирина Ивановна как бы учительницей доводится.
— Ирина? — удивилась Надя. Ирина — учительница! Для нее это было полнейшей неожиданностью. — А чему она учит?
— Многому!
Караульщица подмигнула и похлопала по дробовику. Теперь она разговаривала с Надей как с приятельницей, на нее произвели магическое действие слова Нади, что Ирина доводится ей сестрой. — Учимся, так сказать...
— Интересно! А зачем?
— Сама должна понять. Если кто полезет в монастырь, чтоб можно было отбиваться. Вот Ирина Ивановна и учит. — Спохватившись, не сказала ли чего лишнего, караульщица с беспокойством оглянулась вокруг. — Ты, гляди, Ирине Ивановне не проболтайся, что я тебе сказала. У нас это считается за большой секрет. А знаешь, я тебя раньше не видела. В монастыре недавно?
— Совсем недавно. Оглядеться еще не успела.
— На какую работу определили?
— Да так, даже работой нельзя назвать. Матушке игуменье книги читать вслух.
— Вон оно что! Ничего не скажешь, работа не пыльная. А я раньше была на скотном дворе, покамест не было у нас охранки. Теперь в караул хожу.
— Холодно торчать на морозе. Я вот немного постояла, а начисто зазябла, — сказала Надя, с трудом сдерживая дрожь.
— Мы недолго стоим. Два часа — и смена. Что днем, что ночью. Днем не так зябнешь. И повеселее.
— Интересно, почему так охраняется хозяйственный двор?
— Этого не могу сказать, — созналась караульщица, — нам не говорят. Матушка Евпраксия — вот она все знает. И Ирина Ивановна... А я так понимаю: тут склады, анбары с хлебом, опять же погреба. Я в городе давно не была, а сказывают, там голод, люди мрут как мухи. Правда?
— Правда. Особенно дети. Ревком открыл для детей столовую, да разве на всех хватит?
— Нет, ты правду говоришь насчет столовки? — удивилась караульщица. — Мне сказывали, что красные, наоборот, — весь провиант силком забирают и увозят немцу, а тутошний народ пускай подыхает.
— Я сама видела столовку. Даже была в ней. И опухших с голоду видела.
Обе помолчали.
— Вот нахлынут сюда голодающие, выгребут хлебушко и весь харч, ложись тогда и помирай. И всему монастырю конец придет... Тебя как звать-то? — спросила караульщица.
— Надежда.
— А меня Елизавета, Лиза. Дома в детстве Лёзкой звали.
Вдруг она старательно запрыгала на месте и предупреждающе зашептала:
— Идет! Матушка Евпраксия... Ты отвернись, будто совсем и не говорили. Не положено...
— На, читай во славу божию, — сказала Евпраксия, протянув Наде толстую книгу в кожаном переплете с золотым тиснением.
«Жития святых», — бегло взглянув, прочла Надя.
— Понадобится другая, принесешь эту, — предупредила Евпраксия.
Придя домой, Надя увидела, что бабушка Анна собралась мыть полы в келье Ирины. Она быстренько разделась, отобрала у старухи ведро с тряпкой и сказала, что, пока будет жить здесь, не позволит ей ползать по полу и всю домашнюю работу берет на себя.
— Ирина Ивановна никому не велит, окромя меня, входить к ней, — с опаской поглядывая в окно, сказала старуха. — Особенно когда ее дома нет. Страсть не любит.
