Крылья голубки полностью

Прошло двадцать дней, страх нежелательных вибраций не усиливался, но Деншер оставался настороже. В своей нервозности он понимал, что изо дня в день надеется на лучшее и не заглядывает вперед; и все же, как ему казалось, пока удавалось избегать ошибок. Милли, несомненно, волновалось, но верх в ней брал твердый национальный характер, который, несмотря на молодость, делал ее крепкой и устойчивой. После спокойных двадцати дней он в очередной раз пришел в обычное время к чаю, но ему сообщили, что «синьорина падрона» не принимает. Объявление застало его во дворе палаццо, и принес его один из гондольеров, ненавязчиво показавший, что он-то сам человек, вхожий в дом. Деншер в палаццо Лепорелли не был чужим, но все же нуждался в приглашении, так что поинтересовался, когда ему прийти в следующий раз. Паскуале ответил, что ни одна из дам не принимает, но одна из них poco bene, не слишком хорошо себя чувствует. Деншер отметил про себя важность такого жеста для представителей народа, считающего праздность источником мрака – не просто пустой поверхностью, но местом сосредоточения темных потаенных сил, населенным призраками. Сила вето на вход во дворец освежила его и заставила задуматься об обязательствах, лежавших на его временной владелице. Состояние ее здоровья никогда не упоминалось в качестве причины чего бы то ни было. Поколебавшись, он послал за дружелюбным Эудженио, с которым в течение трех насыщенных минут беседовал в галерее, защищавшей от неприятных особенностей погоды, рядом с водным входом в палаццо. Между мужчинами существовала симпатия и простодушная близость, основанная на невысказанном, но ясном понимании правды. Иначе говоря, после пяти недель пребывания в Венеции молодой англичанин пришел к выводу, что Эудженио воспринимает его не слишком формально, не без вульгарности, но с этим ничего нельзя поделать – разве что бровь приподнять в молчаливом недоумении, чтобы притормозить резвого собеседника, если тот переходит границы. И сегодня, увидев Эудженио, ожидавшего его в галерее, он снова почувствовал это своеобразие отношения к себе.

С раннего утра собиралась гроза, первая морская гроза и шторм этой осени, и Деншер остро чувствовал ее, спускаясь по массивной лестнице, которая служила одним из украшений двора и вела на пьяно нобиле – бельэтаж, где в основном и обитала Милли. Эудженио считал, что ему предоставляется редкий шанс поставить на место этого умного, слишком красивого и небогатого молодого человека из Лондона, который – нет сомнений! – охотится за состоянием мисс Тил. Шанс преданного слуги отплатить за возмутительную близость этого джентльмена с юной леди, за странную безнаказанность и дерзость. Подобная интерпретация могла бы изумить Деншера, искренне принимавшего Эудженио за человека из прислуги. Именно поэтому он был с ним вежлив и доброжелателен, как истинный джентльмен в отношении представителя низшего сословия, слуги друзей, которого не всегда различаешь в лицо и, по крайней мере, с которым не вступаешь в персональные отношения. Он полагал, что его собственная вина, если этот человек позволяет себе вульгарность и вызывающий взгляд со стороны заведомо нижестоящего. В каком-то смысле он сам не слишком отличался от него. Вероятно, поэтому Эудженио принимал его за друга, то есть равного по статусу. Деншер понимал, что чрезмерно настойчив, – после явно неудовлетворительного заявления гондольера он мог и не вызывать для объяснений Эудженио, хотя ему казалось, что это вполне естественное и нормальное желание. Мысль о настойчивости возникла не сама по себе, а из-за реакции Эудженио. Тот, конечно, отдавал себе отчет в том, что жалоба от этого джентльмена может стоить ему места, но, с другой стороны, если у того не будет возможности переговорить с дамой – а это он вполне мог устроить, – ему ничего не грозит, так что он вообразил себя этаким конным стражем. Деншер наблюдал представление в течение трех минут на сырой лоджии, в атмосфере надвигающейся грозы, придававшей неприятному эпизоду особенно мрачный характер. Что-то случилось – он не знал, что именно, и Эудженио явно не собирался рассказывать ему. Вместо этого Эудженио заявил: он думает, что дамы «немнош-ш-шко» устали, просто «немнош-ш-ш-ко, немнош-ш-шко», и никаких объяснений нет. Деншер уже сталкивался с такими демонстрациями, в том числе между итальянцами и англичанами. Эудженио по привычке слегка улыбался – совсем чуть-чуть, – но манера была нарочито небрежной, и это означало одно: разрыв мирного соглашения.