Миссис Лоудер могла бы, конечно, задуматься, но, странным образом, этот вопрос ее поразил:
– А что, без этого вы не можете…?
Милли чуть было не устыдилась, что создает так много трудностей.
– Я сделаю все, что смогу, если вы любезно согласитесь сказать мне еще только одно. – Она немного поколебалась – вопрос мог выглядеть слишком навязчиво нескромным, однако она все же спросила: – А он мог ей писать?
– Вот это, моя дорогая, мне как раз очень хотелось бы знать. – Миссис Лоудер явно начинала терять терпение. – Подступитесь к ней поближе, и, я смею надеяться, она вам все скажет сама.
Но даже теперь Милли не окончательно сдала позиции.
– Я стану подступаться к ней поближе, – улыбнулась она, –
– А тут в чем же смысл, хитрушка вы этакая?
– Тут нет никакой хитрости, мне кажется, это очень просто, – возразила Милли. – Если она ему отвечала, она, вполне возможно, писала и обо мне.
– Действительно, это вполне возможно. Но в чем тут разница, если даже писала?
Услышав этот вопрос, Милли на миг подумала, что миссис Лоудер, естественно, должно немного недоставать тонкости.
– Разница в том, что он мог написать ей, что мы с ним знакомы. А это, в свою очередь, сделает мое молчание еще более странным.
– Как это, если она сама прекрасно понимает, что не предоставила вам удобного случая? Странность вовсе не в вас, – недвусмысленно заявила тетушка Мод, – а в ней самой, в том, что
– Ах, в том-то все и дело! – произнесла Милли.
– Так, значит, это вас беспокоило?
Но вопрос, казалось, имел целью лишь, с замечательной непоследовательностью, вызвать редкий румянец на бледном лице девушки.
– Да нет, право, ни даже в малой, ни в малейшей степени.
И, сразу ощутив настоятельную потребность развивать эту тему далее, она была уже готова – чтобы все это оборвать – заявить, что ей, в конце концов, совершенно безразлично, сумеет она помочь или нет. Однако в тот же самый миг она ощутила еще и вмешательство чего-то совсем другого. Прежде всего ее опередила миссис Лоудер, та, казалось, была задета, неожиданно увидев, что Милли зашла слишком далеко. Сама же Милли обычно не умела судить по лицу тетушки Мод о ее ведущем мотиве – так мало чувств отражалось в сиянии этой твердой, гладкой человеческой физиономии. Она выглядела твердой, когда говорила справедливые вещи; только вот, даже когда она просто говорила твердо, она также не выглядела мягкой. Тем не менее сейчас в ней что-то поднялось – вполне заметной приливной волной, хлынувшей сквозь пролом в кромке льда. Она объявила, что если то, о чем она попросила, хотя бы в малейшей степени окажется неприятным для ее юной приятельницы, пусть та даже не думает выполнять эту просьбу; однако тон, каким это было сказано, заставил ее юную приятельницу тотчас же подумать о выполнении ее просьбы более усердно. Тетушка Мод говорила, подвигнутая запоздалым прозрением, как Милли смогла угадать – она всегда могла предполагать подобное, – из жалости; и результат такой догадки стал для Милли совершенно неожиданным: это доказало ей, что Кейт, храня ее тайну, не кривила перед нею душой. Значит, совершенно определенно, тетушка Мод не могла узнать от Кейт, почему следует испытывать к Милли жалость. Тетушка Мод ничего не знала и, следовательно, просто выказывала наилучшую сторону своего характера. А ее наилучшая сторона выражалась в том, что почти в любой час, благодаря вдруг вспыхнувшему предпочтению или отвлекшейся в ином направлении энергии, она способна была загореться иным интересом, чем ее собственный. Кроме того, она в ту же секунду воскликнула, что Милли, очевидно, размышляла об этом случае гораздо больше, чем сама она себе представляла, а это высказывание могло подействовать на нашу девушку так же быстро и так же остро, как любой упрек в слабости. Если она не будет достаточно бдительна, очень скоро все и каждый станут говорить: «Что-то с вами происходит! Что-то не в порядке!» Поэтому Милли надо было немедленно установить в отношении себя ту истину, что с ней ровно ничего не происходит – все в порядке.
– Я с удовольствием помогу вам. Я с удовольствием помогу и самой Кейт, – поторопилась она заявить со всей возможной поспешностью, а взгляд ее тем временем пересек всю ширину гостиной, устремившись в сумеречную мглу балкона, где, пожалуй, необъяснимо долго задержалась их приятельница. Она даже намекнула, что ей не терпится начать; она чуть ли не открыто выразила удивление, что их приятельница предоставила им столь благоприятно протяженную возможность поговорить, отнеся, однако, эти слова на счет другой их приятельницы и закончив смешливым восклицанием: – Сюзи, должно быть, ужасно тщательно прихорашивается!
Тем не менее это только выявило, насколько тетушка Мод обеспокоена своими предположениями. Ее глаза-ониксы были устремлены на Милли с благородным напором, долженствовавшим выразить ее возросшую благожелательность.
