Крылья голубки полностью

Сейчас она почему-то была без доспехов, чего не случалось уже много недель; то есть она всегда оказывалась без брони, когда оставалась одна, и ее спутники никогда еще не представлялись ей столь разобщенными и угнетенными. Похоже было, что снова и снова, все более и более безмолвно и чудесно понимал ее один Эудженио, принимая от нее все без слов, отважно и хитроумно, ради, например, прекрасного дня: «Да, устройте мне часок в одиночестве; уведите их – мне все равно куда; поглотите, развлеките, задержите их; утопите, убейте, если вам захочется! – чтобы я смогла хоть немного, наедине с собой, разобраться, где я и что со мной происходит». Милли сознавала, что предельно раздражена, ведь вместе с другими она отдавала ему во власть Сюзи – Сюзи, которая сама была бы готова утопиться ради нее; она отдавала ее во власть корыстному чудовищу, с чьей помощью она таким образом могла купить себе передышку. Странными выглядели повороты ее жизни и настроения, вызываемые слабостью; странными были вспышки фантазии и обманчивые проблески надежды, и тем не менее они все же были закономерны – неужели нет? – эти эксперименты, проверяемые той истиной, что в самом худшем случае они проводились на себе самой. Теперь она стала поигрывать с мыслью, что Эудженио мог бы нераздельно, всеобъемлюще помогать ей: он дал ей понять, и всегда репликами, на самом деле абсолютно беззвучными, что у него есть концепция, пока еще ею не вполне усвоенная, некоего совершенного использования ее богатства для контршага, для противостояния року. Они как-то вместе пришли к заключению, что это противоречит здравому смыслу – иметь столько денег и испытывать нужду – глупее и неудобнее нуждаться в жизни, в карьере, в чистой совести, чем в собственном доме, в карете или в поваре. Она как бы получила от Эудженио профессиональную экспертную оценку того, что он способен, не особенно напрягаясь, для нее предпринять; тщательность его в оценке, кстати сказать, Милли могла с легкостью сравнить с расплывчатостью сэра Люка Стретта, которая, особенно в палаццо Лепорелли, когда утра были так прекрасны, выглядела просто дилетантской. Сэр Люк ни разу не сказал ей: «Платите так, чтобы хватало денег, а все остальное предоставьте мне!» – это были определенно те самые слова, что произнес Эудженио. Сэр Люк, кажется, тоже говорил о покупке и платеже, но имея в виду совершенно иные средства расчета. То были величины, неназываемые и не поддающиеся счету, и, более того, такие, что она немогла быть уверена в своей способности ими распоряжаться. Эудженио – вот в чем разница – мог называть, мог считать, и его цены не были вещами того рода, что вызывали у нее страх. Она всегда была готова – кто этого не знает? – платить вполне достаточно за что угодно, платить за все, а тут просто возник новый взгляд на то, что такое «достаточно». Она развлекалась – поскольку Эудженио находился рядом, чтобы написать расписку в получении, – возможностью оплачивать счета. Она более, чем всегда, была готова платить достаточно и так же более, чем всегда, платить слишком много. В чем же иначе – если таковы были моменты, с которыми ваша самая доверенная служанка не могла совладать, – состоял смысл быть, как называли вас все милейшие Сюзи земли, принцессой во дворце?