На деле ведь это благодаря ее чистому таланту жить он оказался там, где он сейчас находится и, более того, в каком качестве он там находится. Доказательством приличествующей реакции на столь значительную собственную пассивность было, без больших преувеличений, что Деншер, по крайней мере, понимал – понимал то есть в каком качестве он там находится и как мало ему нравится принимать, в силу собственной беспомощности, такую ситуацию. Сейчас им овладело смутное томление – во всяком случае, так можно описать его состояние; оно составляло весомую часть той силы, что, с наступлением осеннего предвечерья, заставляла его буквально трепетать на своем traghetto от бившегося у него в мозгу вопроса. Там, на пароме, его вопрос слился с его особой, подавляемой болью, с чувством чуть ли не стыда; а эта боль и этот стыд ощущались слабее, когда, с помощью складывавшихся вокруг него обстоятельств, Деншер позволял себе относиться к своему вопросу серьезно. Родился этот вопрос, кстати сказать, отчасти из самих обстоятельств, из тех обстоятельств, которыми так – почти оскорбительно – бравировала Кейт, готовая без всякой жалости выставить своего друга на посмешище, сделать его посмешищем из-за того, что он так спокойно подчиняется. Как мало могло быть в этом подчинении спокойствия, он успел с крайней полнотой ощутить еще до того, как покинул свой наблюдательный пост. Его вопрос, как мы это назвали, был весьма интересным вопросом о том, осталась ли у него самого хоть капля воли. Как мог он выяснить это – вот в чем была загвоздка, – не подвергнув все дело проверке? Прекрасно было выступать в роли bon prince, и радостно, даже с чувством какой-то гордости тем, что духовно они жили вполне достойно, он обращался памятью в их недавнее прошлое даже теперь; но у него на миг перехватило дыхание, когда с необычайной ясностью до него вдруг дошло, что в то время, как он делал абсолютно все, чего хотела от него Кейт, она не делала ничего подобного. In fine, получилось так, что идея проверки, которой он должен подвергнуть свое предположение, непрестанно напоминавшая о себе в теплых ранних сумерках наступающей южной ночи, в «обстоятельствах» – тех, о которых мы только что упомянули, – эта идея отсылала его все более и более, по мере того как слабел свет дня, к сиянию белых полосок бумаги на его давнишних зеленых ставнях. К тому времени, как он снова взглянул на часы, он пробыл на своем наблюдательном посту, где смог к тому же и поразмыслить, около четверти часа; но к тому времени, как он сошел с traghetto и двинулся прочь, Деншер нашел ответ на вопрос, который стал таким безотлагательным. Поскольку доказательство наличия у него воли стало необходимым, оно совершенно точно ожидало его именно здесь – оно таилось на противоположном берегу канала. Паромщик на маленькой пристани время от времени заговаривал с ним; однако нервозность заставила Деншера повернуться спиной к новой благоприятной возможности. Он все равно перейдет на ту сторону, но он пошел пешком и кружил, и кружил, пока наконец не пересек канал по мосту Риальто. Комнаты, по случаю, оказались не заняты, древняя padrona[18] была на месте и сияла радостной улыбкой, хотя ее радостное узнавание гостя было чистым притворством. Древние, скрипучие предметы обстановки вызвали с его стороны откровенные выражения нежных чувств, так что прежде, чем снова отправиться в путь, он договорился, что явится утром.
