Крылья голубки полностью

– Вам ведь для этого непременно понадобится, – Милли буквально бросилась ему на помощь, – самая лучшая часть каждого дня.

Деншер на миг задумался; потом попытался широко улыбнуться.

– О, я постараюсь удовольствоваться самой худшей частью каждого дня! А самую лучшую оставлю для вас.

Как ему хотелось, чтобы это слышала Кейт! Тем более что ему не помогало то, что в своем воображении такими штрихами он, вполне очевидно и даже жалобно, посылал ей просьбу об утешении за послушание. Ему предстояло теперь, ценой высочайшего интеллектуального напряжения, глубоко запрятать и демонстративное пренебрежение со стороны Кейт, и тяжкие правила, которыми она его обязала. То, что происходило с ним сейчас, то, что Милли проявила столь великий к нему интерес, стало, по меньшей мере, его Голгофой. Интерес ее был настолько велик, что она тут же спросила, достаточно ли благоприятны для работы его комнаты? – а он в тот же момент почувствовал, что, ответив из чистого приличия, надел на себя бесстыдно дерзкую маску. Ему особенно необходимо, чтобы они оказались благоприятны, если она снова выразит свое пожелание придти к нему на чай (крайность, избавления от которой, как он видел, ему ждать нечего).

– Мы – я и Сюзи, – как вы понимаете, целиком зависим от вас. Надеюсь, вы не забудете, что мы собираемся придти.

Крайность была уже в том, что ему пришлось выдержать такое напоминание, и это потребовало от него всего такта, на какой он был способен. Выдержать сам их визит – ну, на это, независимо от того, что бы по этому поводу ему ни пришлось сделать, – он никогда не согласится, как бы его к этому ни подталкивали; и так будет, даже вопреки тому, что это могло бы стать демонстрацией, которая заняла бы самое высокое место в перечне правильных поступков, составленном для него Кейт. Деншер мог вполне свободно – в глубине души – задаваться вопросом, не претерпел ли взгляд Кейт на этот конкретный «правильный поступок» некоторых изменений в результате позднейшего события; однако его вывод, что такое вряд ли могло случиться, не возымел влияния на его предпочтение использовать собственный такт. Ему приятно было думать о «такте» как о подходящей в нужный момент опоре в сомнительных случаях; это несколько скрашивало его затруднительное положение, поскольку такт был вполне применим в общении с людьми чувствительными и добрыми. Деншер, in fine, не был бесчеловечным, пока это качество способно было ему служить. Соответственно, оно должно было сослужить свою службу сейчас, чтобы помочь молодому человеку не подкреплять надежды Милли. Он не хотел обойтись с этими дамами грубо, однако еще меньше ему хотелось, чтобы их надежды в определенном отношении снова расцвели. Так что, бросаясь из стороны в сторону в поисках какого-то среднего пути, он, весьма неудачно, ступил ногой как раз туда, куда ступать не следовало.

– А не вредно ли вам будет, в нарушение принятого обычая не выходить из дому, покинуть дворец?

– Вредно…? – Секунд двадцать она взирала на него совершенно ничего не выражающим взглядом.

О, он вовсе не нуждался в таком взгляде, чтобы внутренне содрогнуться, – он содрогнулся, как только сделал эту глупую ошибку. Он совершил то, чего Милли так незабываемо, еще в Лондоне, просила его не делать: он здесь, наедине с нею, задел тот сверхчувствительный нерв, о котором она его предупреждала. До сего момента он никогда, со времени их встречи в Лондоне, его не касался, но сейчас, получив предостережение заново, осознал, что нерв этот способен вынести гораздо меньше, чем прежде. Так что в следующие пару минут он еще меньше понимал, что же ему делать дальше, чем когда-либо в жизни. Он не мог подчеркивать, что считает ее умирающей, но не мог и делать вид, что полагает, будто она может оставаться равнодушной к предосторожностям. Милли тем временем сама сузила ему выбор:

– Вы предполагаете, что мне так ужасно плохо?

Он весь внутренне сжался от боли, однако к тому времени, как краска добралась до корней его волос, он нашел желаемый ответ:

– Я поверю всему, что вы мне скажете.

– Тогда ладно. Я чувствую себя великолепно.

– А мне вовсе и не нужно слышать это от вас.

– Я хочу сказать – я способна жить.

– Я никогда в этом не сомневался.

– Я хочу сказать, – продолжала она, – мне так хочется жить…!

– И что же? – произнес он, поскольку Милли умолкла – с такой силой были сказаны эти слова.

– Ну, поэтому я знаю, что могу.

– Что бы вы ни делали? – Он весь сжался от серьезности этого вопроса.

– Что бы я ни делала. Если я хочу.

– Если вы хотите это делать?

– Если я хочу жить. Я могу, – повторила Милли.

Деншер сам навлек это на себя своей неловкостью, но теперь сострадание не давало ему сразу заговорить.

– Ах, вот в это я верю!

– Я буду, буду жить! – заявила девушка; но почему-то, при всей вескости ее слов, они обернулись для него всего лишь вспышкой света и звуком. Он ощутил вдруг, что улыбается сквозь туман.

– Вы просто должны!

Это вернуло ее к обсуждавшемуся факту.

– Ну хорошо, тогда почему же мы не можем нанести вам визит?

– А это поможет вам жить?