Отчасти впечатление странной неуместности – это доходило до него как бы промельками – возникало из-за общей атмосферы, в которой, казалось, ничто ни к чему не подходило, навязанной узкой комнате массивностью и количеством втиснутой туда громоздкой мебели. Предметы обстановки, украшения, несомненно, являлись для сестер реликвиями, остатками, по крайней мере для миссис Кондрип, «былой роскоши» – напоминанием о ее так называемых лучших днях. Оконные занавеси были слишком велики и тяжелы, диваны и столы затрудняли хождение, украшения на каминной полке доставали до потолка, а вульгарно вычурная люстра спускалась чуть ли не до пола: все эти вещи напоминали о прежних обиталищах сестер, служа звеньями, связующими их с их несчастной матерью. Каким бы ни было само по себе качество этих предметов, Деншер остро ощущал их воздействие, когда они, громоздко заслоняя угасание тусклого дня, чуть ли не зловеще демонстрировали ему свое уродство. Они не были способны ни проявить гостеприимство, ни пойти на компромисс: они бестактно и безвкусно настаивали на своем несогласии. Поистине, похоже было, что он обладает восприимчивостью Кейт, раз с такой быстротой уловил связь этой обстановки со всем происходящим. Но то, что он обладает такой восприимчивостью, не было для Деншера новостью, да и напоминаний об этом ему, строго говоря, в этот час не требовалось. Он лишь сознавал, благодаря очередной шутке, какие его воображение вечно с ним разыгрывало, что ему сейчас как-то по-особому жаль Кейт из-за ее теперешних осложнений: но вовсе не эта жалость вызвала его решение выйти из дому утром; а что касается его самого, он воспринял бы подобные обстоятельства, как он мог бы утверждать, гораздо легче.
Деншер продолжал задавать себе этот вопрос и после того, как Кейт зажгла высокие свечи на каминной полке. Это стало их единственным освещением, если не считать огня в камине, и она с суховатым спокойствием подошла к огню, который, по-видимому, в эти тревожные для них дни играл свою роль в подразумеваемом ею, за неимением ничего лучшего, представлении о добром и веселом рождественском очаге. Что касается веселья, то, строго говоря, с учетом существующих условий все их веселье только к этому и свелось. В записке своей он ничего не сообщил Кейт, кроме того, что ему нужно срочно поговорить с нею и что он надеется увидеться с ней наедине, с тем чтобы это стало возможным, однако с первого же взгляда на нее он понял, что его срочность имела для нее свою, главную ассоциацию.
– Сегодня утром мне помешали, – начал Деншер свои объяснения, – спросить миссис Лоудер, дала ли она тебе знать, хотя я так понял, что вроде бы дала; и знаешь ли, так и полагал весь день. А все потому, что меня просто потрясло в тот момент, что ты, как она мне тогда сказала, неожиданно ушла от нее сюда.
– Да, это было довольно неожиданно. – Очень аккуратная и прекрасная, Кейт сидела в неширокой полосе света от камина, сложив на коленях руки, обдумывая то, что он сказал.
А он тотчас же принялся рассказывать ей о том, что произошло у дверей сэра Люка Стретта.
– Она ни о чем не дала мне знать. Но это не важно, если ты только это имеешь в виду.
– Это лишь часть того, что я имею в виду, – сказал Деншер, но то, как он продолжал после паузы, которую Кейт пережидала молча, явно не было тем, что он недосказал. – Она получила телеграмму от миссис Стрингем, поздно вечером. Но мне бедная дама не телеграфировала. Это событие, – добавил он, – должно быть, произошло вчера, и сэр Люк, как можно понять, сразу же уехал и, никуда не заезжая, прибудет в Лондон завтра утром. Так что, насколько я могу судить, миссис Стрингем остается в полном одиночестве разбираться с завещанной ей ситуацией. Но сэр Люк, разумеется, не мог остаться, – завершил он свое сообщение.
Кейт смотрела на него, и взгляд ее пусть чуть заметно и мягко, но выказывал, что она понимает – он просто тянет время.
