Тихо, без песен и говора, двигались сечевики по примятой траве. И не дело как будто держать направление прямо в сторону притаившихся орд, а надо, обязательно надо вначале показаться татарам и потом уже резко свернуть на юг, туда, где были разбросаны якирцы. Только бы заманить басурманов в ловушку, только бы отведали их кони когтей железных, вот была бы потеха!
Пленный не обманул. Крымцы неуклонно скакали по дороге, которую он назвал. Тогда, заметив приближавшихся сечевиков, татары ринулись прямо на них. Но казаки свернули немедленно в сторону и целые почти сутки уклонялись от боя. Наконец передовые отряды орды очутились там, где на целые версты были разбросаны якирцы. В тот же час запорожцы окружили их плотным кольцом.
Начался бой, длившийся с рассвета и до полудня. Никто из казаков уже не сомневался в победе, как вдруг вдали показался бешено скачущий на взмыленном коне гонец.
«Обошли!» — кричал он, надрываясь, и отчаянными жестами звал за собой.
С запада и в самом деле тяжелою тучей ползла на казаков вражья конница.
Кошевой с десятком воинов незаметно ускакал в тыл орде. Потребовалось немного времени для того, чтобы засыпать порохом огромную дугу травы и поджечь фитиль. Громовой раскат оглушил врагов. В суеверном ужасе они отпрянули к востоку. Кошевой не дал им опомниться и всей мощью обрушился на них.
Вспыхнувшее от взрыва пламя зловеще разрасталось. Ветер гнал его в сторону бегущих в смятении татар.
Нагруженные богатой добычей, запорожцы повернули домой. Но нерадостно было их возвращение. Пока в Диком поле шли бои, часть орды сделала большой крюк и в пух и прах разорила запорожские селения. Татары не оставили камня на камне. Лишь малая горсточка людей кое-как спаслась от погибели. Остальных же или зарубили, или угнали в плен.
Кошевой не мог примириться с таким бесчестьем. Узнав, что один из вражеских отрядов продолжает еще свирепствовать невдалеке, он бросился с сотней казаков вперед. Вот тут-то его и подстерегала беда. Вместо небольшой разбойничьей своры, он встретился с целым полком крымцев. Завязался неравный бой. Сечевики бились отчаянно, беззаветно. Но сила сломила соломинку. Из сотни казаков уцелело лишь полтора-два десятка. Все они вместе с кошевым были взяты в плен.
Невольникам связали руки, сквозь ремни, больно сжимавшие запястья, продели шесты и, обмотав шеи каждого десятка пленников одной веревкой, погнали в Крым.
Цепь верховых держала концы веревок и время от времени подхлестывала запорожцев нагайками. Раз в день, на коротких привалах, невольников кормили какою-то падалью.
Еле живыми добрались они до турецкого города Кызыкерменя, что расположился на правом берегу Днепра. Прослышав о прибытии пленников, в Кызыкермень съехались торговые люди из Кафы[32], Хазлева[33], Хаджибея[34] и других мест.
Невольников привели на рынок, находившийся подле мечети. Покупатели деловито осматривали сечевиков, тыкали их кулаками в грудь и живот, щупали пальцами зубы…
— Как же ты спасся? — с явным сочувствием спросил государь.
Кошевой, растроганный участием Ивана Васильевича, благодарно склонил голову.
— Русский спас меня. Тоже пленный. Двадцать лет был в неволе, а все тосковал по своим. Он и помог. Вместе бежали. Много рассказывать, государь… Как-никак, а до рубежа добрались. Там уже легче стало. Узнали, что близко караул стоит русский. К нему и пришли…
— А где тот русский? — полюбопытствовал царевич.
— Мы с ним вместе служим. В ратниках мы московского войска. Как отлежались, так прямо и пришли к воеводе…
Этот рассказ о злодеяниях крымского хана и многие другие подобные ему очень скоро широко распространились в народе. Вот почему Выводков нисколько не удивился, когда Обеляй сказал ему, что с полетом птицы придется временно пообождать.
— Только и страшатся орды крепостей наших, — убеждал Никиту Обеляй. — А ты вон какой зодчий! Тщись, Никита. Верой и правдой служи государю. Ты — ему, он — тебе. Запомни и… — он прискорбно вздохнул, — и не ходи кривыми путями. Как бы в яму не угодил. Себя не жалеешь — Фиму с Ивашкой и Матвейкою пожалей. Боюсь, не снести тебе головы.
Никита в последнее время стал замечать, что Обеляй держался далеко не так, как прежде, — он все больше поучал, либо предостерегал от чего-то недоброго, либо говорил притчами о нерадивых рабах и людях, платящих черною неблагодарностью за благодеяния. Что же касается Игнатия, так тот и вовсе перестал бывать у Выводкова. Когда же Никита при случайной встрече с ним спросил, почему он «забыл его дом», тот без всяких обиняков ответил:
— Мы не из тех, что и нашим и вашим за грошик спляшем. Понятно?
Выводков не понял.
— Это про меня-то?
— Должно, так.
— За что же обида такая?
— Сам будто не знаешь?
— Ей-богу, невдомек. Когда же это я — и нашим и вашим?
— А коли невдомек, подумай и сознайся, что царю словно служишь, а в лес глядишь.
Игнатий пристально заглянул Никите в глаза, но ничего, кроме горькой обиды не обнаружил в них. Это немного смягчило Игнатия. Его дальнейшие слова звучали уже не обличительно, а предостерегающе.
