Зосимка долго стучался в дверь опочивальни, приглашая боярина откушать. Но тот не откликался — он снова весь был во власти безрадостных дум.
Да, по правде сказать, каких радостей можно было ожидать в будущем? Ведь у бояр с государем спор никогда мирно не разрешится. Наоборот, чем дальше, тем все жарче разгорается битва, тем непримиримей становятся обе стороны. Вотчинники в борьбе с новшествами дошли до последней степени падения — до измены отечеству. Измена таилась повсюду — и в самой Москве, и во всех ближних и дальних углах Руси. Заговорщики вредили, чем только могли. То там, то тут вспыхивали бунты, по городам и селеньям бродили юродивые, блаженные и пророки, предрекавшие скорую кончину мира. Чем непреклоннее был государь в своих стремлениях завершить объединение Российского царства и укрепить его боевую мощь — так, чтобы не страшиться никакого врага, тем тесней смыкалось вокруг его трона изменническое кольцо, тем беззастенчивей становились сторонники удельного самодержавства.
Так, добиваясь возврата к прошлому, покрыл себя вечным позором князь Андрей Курбский: 30 апреля 1564 года он бросил доверенное ему государем войско и бежал из Дерпта в Литву, чтобы поднять меч на свою же родную землю!
Вспомнив о Курбском, Тукаев даже облизнулся от зависти. Сидит себе князюшка за пазухой у литовского короля и горюшка не знает.
— Вот бы привел господь увидеться там! — беззвучно зашевелил губами боярин и с упованием поглядел на образа. — Сподоблюсь ли, боже мой?
Он хрустнул туго переплетенными пальцами и насупился. На лбу, над глазами, залегли глубокие складки. Надо покупать оружие… Денег пока что достаточно: кисет, что гости вручили, набит золотом и серебром. Покуда на эти деньги можно приобрести зелейную казну[18] и фузей. А вот как привлечь в заговорщики новых людей?.. Хорошо Челяднину, в Москве сидючи, распоряжаться: так и так-де, найдите такого человека, который был бы и звания самого что ни на есть низкого, и верить бы ему можно. А где такого сыскать? Другое дело какой-нибудь обиженный боярский сын либо охочий до мзды приказный, — таких сколько хочешь найдешь. Так нет же: и Овчинин, и Щенятев, и Прозоровский, уши позатыкали, едва лишь он, Тукаев, заикнулся об одном бывшем у него в долгу маленьком человечишке — боярском сыне. А раз Челяднин строго-настрого наказал остерегаться таких людей, то не о чем и говорить. Тут к месту только простой крестьянин, будь он работный, пахарь, холоп или даже бродяга… Но где найти такого, за которого можно бы поручиться, что он не выдаст вотчинников? Никита?.. Не лежит что-то к нему душа…
Тукаев собрал пальцы щепоткой и пошевелил ими над подставленной левой ладонью, точно чем-то посыпал на нее, потом нетерпеливо дунул на ладонь и вполголоса произнес:
— Ум невелик тут. Пришел в Москву, сказал, что надо, и все.
Но утешительные эти слова нисколько не успокаивали. Чужая душа потемки. Как влезть в душу Выводкова? Как дознаться, придет ли он к Челяднину или свернет в Разбойный приказ с доносом?
От одной этой мысли у Тукаева заныли зубы и затокали концы пальцев на руках и ногах. «Как быть? Как же быть? И отправить в Москву посла опасно, и не отправить — еще того опасней. Вот ведь страсти какие. Ума можно решиться».
Тукаев раздраженно сорвал с кровати парчовый покров, скомкал его, швырнул на пол и быстро, как только позволяло грузное тело, зашагал из угла в угол.
— Уу, проваленные! — зашипел он, споткнувшись о покров, и выскочил в сени. — Душегубы! Разбойники! — напал он на оробевшего от неожиданности дворецкого. — Покров! Почему на полу? Дармоеды!
Но как только Зосимка сделал шаг к двери, боярин еще пуще освирепел.
— Куда? Кто дозволил?! Своевольничать? Душу вытряхну!
И, отпихнув Зосимку, снова скрылся в опочивальне.
— Экие ленивцы! Лишь бы дрыхнуть да жрать, — проворчал он уже спокойней и, присев на лавку, уперся бородою в кулак. Ему ясно припомнилось, как оживились гости, когда он впервые им рассказал про кабального и как они тогда в один голос заявили, что лучшего посла к Челяднину не сыскать.
Он поднялся с лавки, перекрестился и хлопнул в ладоши.
— Никешку!
Зосимка рванулся выполнять приказание.
Разговор с Никитой происходил в образной. Начал его боярин издалека:
— Спасибо, не осрамил: гости много довольны. Подарки отменные. За это воздам тебе. Облагодетельствую…
«Ты облагодетельствуешь, — язвительно ухмыльнулся про себя Никита. — Знакомы нам посулы боярские: считай на мне, получай на пне». Он отвесил поясной поклон.
— Дай бог здравия, завсегда рад потрафить.
Тукаев втолкнул в рот клок бороды, пожевал, выплюнул, посыпал из щепоточки на ладонь что-то невидимое и, чтобы выказать свое якобы самое сердечное расположение кабальному, с отеческой нежностью положил руку на его плечо.
— Фима как? Здорова ли?
— Что ей делается? Здорова, живехонька.
— И до сего дня люба?
— Люба, боярин! Смилуйся, дозволь к венцу повести?
— Я к тому и веду. Пора, пора… Да погоди, — удержал он Выводкова, собравшегося уже упасть на колени. — Родителя ведь у тебя нету?.. Нету! Откуда тут взяться ему!
