Воробей плюнул на собственную ладонь, поглядел на слюну и с видом незаслуженно опороченного человека уставился на приказного.
— Похож я? — захныкал он. — Скажите, добрые люди, похож я на рататуя? Да ежели сподобил бы меня господь ватажником быть, неужто попал бы я? Да ни в жизнь. Я бы в глухом лесу сидел себе да сидел в кашеварах, а прокорм добывали бы другие, те, кто умишком слабее. Хо-хо!
Больше недели бились царевы люди с колодниками, но те крепко стояли на своем и твердили одно и то же: «Нету нашей вины. Не мы бунт затеяли, на бунтарский шум прибежали».
Никита возвращался с допросов, хотя они велись пока без особого пристрастия, с тоской в душе: с каждым днем все больше и больше меркла надежда на освобождение.
Воробей чувствовал себя не плохо: вода и сухари есть, замерзнуть в подвале нельзя, покуда, бог миловал, не пытают, только по морде бьют, — оно и лучше сидеть в темнице, чем мерзнуть и пухнуть от голода где-нибудь в дремучем лесу. Не мирился он лишь с тем, что в остроге ему никак не удавалось потешить себя удачною кражей. А руки так и чесались, когда в приказной избе что-нибудь плохо лежало. Он приноравливался и так и этак, и кашлял, и подвывал на разные голоса, и, как умел, скоморошничал, в то же время подбираясь как можно ближе к соблазняющей его вещи, однако только того и добивался, что получал здоровенную затрещину.
— По весне, — уверял он, — сбежим. Не впервой нам. Не веришь? Где икона? Перекрещусь.
Но на Никиту уговоры не действовали. Он либо зло высмеивал Воробья, либо упорно молчал. Когда же Выводков, в редкие минуты, немного приободрялся, Воробей и вовсе чувствовал себя превосходно. Развалившись на охапке прогнившей соломы, как на пуховике, он всячески стремился вовлечь Никиту в беседу.
— Плюнь, браток. Истинный бог, обойдется, — обратился он как-то к нему. — Не таковское у нас горе, чтоб хныкать. Хуже бывает. Мы еще по-боярски с тобою живем: эк водицу как хлещем — только держись… А то, знаешь, как в остроге случается? По пять дней не пьешь, не ешь… Давай-ка, браток, лучше песни играть, загадки загадывать. Люблю загадки.
И сам первый таинственным шепотом спросил:
— «В потемках родится, с огнем умирает!» Угадай-ка?
— Воск, — нехотя ответил Выводков. — Любой малец про то знает.
— Ну да, знает! Как же… Ну, а это… «Крыльями машет, улететь не может». Что это?
— Мельница крыльями машет.
— Ух ты-ы! Как быстро догадался! Наверно, знал раньше?
С тех пор у обоих вошло в обычай тешиться иногда загадками. Но вопросы, задаваемые Никитою, были куда сложней, и Воробей часто не находил на них правильного ответа. Это очень задевало его самолюбие, и он, лишь бы не признать себя побежденным, старался в таких случаях высмеять и свести на нет самый смысл вопроса.
Так приползали из мрака и в мрак уползали унылые острожные дни. Собственно, вовсе и не было никаких дней. В подвале безраздельно царствовала вечная непроглядная ночь. Восход и заход солнца колодники определяли по приходу молчаливого стража, приносившего утром и вечером бадейку свежей воды, два сухаря и пустую похлебку.
Тьма постепенно как бы одурманивала Никиту, лишала его воли к жизни. Но он боролся, как только мог, с надвигающимся недугом, каждое мгновение готовым окончательно помутить его рассудок. Что же касается Воробья, так тот совсем обжился в подвале и держался настоящим хозяином. А когда в острог пригнали новую партию колодников, переполнивших все подземелье, и его с Выводковым перевели по этому случаю в другое, более просторное и светлое помещение, Воробей с ликованием возгласил, что лучшего пристанища на зиму не видал и во сне.
— Ты сочти, — с наслаждением прищелкивал он языком. — Нет, ты, голова с мякиной, сочти. Пяток шагов вдоль, три шага поперек. Да с оконцем. Не как-нибудь, с оконцем! Какого же тебе еще рожна нужно? Хоромина! И еще возьми в толк, что кто тут боярствует? Я, да ты, да мы с тобой… Оба-два да владыко нашего живота… Вот как нам повезло.
Но боярствовать пришлось недолго. Ровно через три дня, к вечеру, к ним вселили третьего постояльца. То был благообразный седой старик. На пороге он снял высокую баранью шапку, отставил два пальца, средний и указательный, и степенно перекрестился.
— Мир вам! — низко поклонился он Воробью и Выводкову и, оглядевшись, робко опустился на пол рядом с кабальным.
Никита сразу узнал старика: то был тульевский крестьянин, поведавший ему о причине бунта.
Старик разгладил широкую, волнистую бороду, вздохнул и покорно уставился в красный угол.
— Мы тульевские… Крестьянишки мы… Егорычем звать…
— Тульевские? — осклабился Воробей. — Вон оно что! Сюда попал, значит, по нашему, по бунтарскому делу?
— Вроде бы так. А только я ни-ни. Глядеть глядел, а сам ни-ни, — печально покачал головою Егорыч. — Да я и не тутошный, я в Москве живу, при усадьбе боярской. Огородники мы. А сюда к сродникам пришел гостевать.
— Шел к сродничкам, — рассмеялся Воробей, — а попал к угодничкам?
— Выходит, так. Да тут… Должно, прости господи, лукавый вмешался… Кабы знать… Не знаю, не знаю…
