— Забуянили, забуянили! — передразнил приезжий. — Не забуянили — забунтовали! Смуту затеяли. Разбойные песни играют! Отовсюду прет к ним народ. Так и льнут, так и льнут. У всех у вас разбойники-бунтари. И у Федора вашего тоже. Недаром Конем его зовут. Все вы, смерды, одним миром мазаны!.. И плюгавец этот! — затрясся от возмущения приезжий. — Наступи на него — мокрое место останется, а тоже туда же!..
— Ты про какого плюгавца? — забеспокоился Выводков, вспомнив, что с утра не видел племянника.
— Про того самого! Про твоего кутенка поганого!
Никита поспешил вступиться за паренька.
— Несмышленый, что с него спросишь! Ты не взыщи уж. Его я накажу, будь спокоен. Забудет не только, как поют, а разучится разговаривать…
— Ужотко погляжу, как ты научишь, — обмерил приказный Никиту свирепым взглядом. — И не стой, живо на коня! Чего стоишь? Давно и ты на примете! Знаем мы вас! Воевода не станет ждать! Всех их в острог запрет, оборванцев!
Охваченный страхом остаться без работных, Никита мигом собрался в путь.
Едва они очутились вблизи городской стены, как к ним вперемешку с пронзительным свистом долетели отрывки залихватской песни:
— Слышишь? — вспыхнул приказный. — Разбойники! Убить мало!
Вдалеке стала видна окутанная густой тучей пыли разгулявшаяся толпа. Приказный хлестнул коня и ринулся вперед, готовый врезаться в самую гущу ее. Но кто-то внезапно подскочил к нему, с огромной силой рванул за рукав и сбросил наземь.
— Поздорову ли, милостивец, черт пегий, душа окаянная?
Куда только прыть подевалась у всадника. Он сразу стал мягким, податливым.
— Что ты… Это не я… сам конь, должно, напугался, — бормотал он. — Зодчий, а зодчий, сделай милость, скажи им…
— А-а, и Никита тут! — обрадованно пронеслось в толпе. — Ходи сюда! Испей с нами чарочку.
Но Выводков от угощения отказался и сурово прикрикнул на парня, сбросившего приказного с коня:
— Троньте только его!
— Нужен он нам! Да побей его бог! — загремели работные.
— Вставай, не трясись! Держи чарку, черт пегий!
— Пляши, а мы песню сыграем!
И тут же грянула шуточная:
— Ах ты, конопатый бесенок! — разыскав самозабвенно дерущего глотку Матвейку, схватил его за вихры Никита. — Тебя тут еще недоставало! Домой живо! Я вот тебе!
Матвейка подпрыгнул и, уцепившись руками за дядькин рукав, повис в воздухе.
— Го-го-го-го! — громко прокатилось по широкому лугу.
— Ай, да паренек! Ай и хитер постреленок! Ха-ха-ха-ха!
— Прости его за сметку, Никита, не трожь!
— Брысь! — будто с неохотой стряхнул с себя Никита племянника и только для виду шлепнул его по затылку. — Я тебе такую песню сыграю — вовек не наплачешься!..
— А теперь пей, Никита. Пей, не побрезгай.
Выводков нерешительно протянул руку за чаркой.
Не обошли вином и приказного.
— Хоть и застенкин ты сын, — смеялись пирующие, — а пей, не жалко.
Но приказный, чувствуя, что рядом с Выводковым он находится под надежной защитой, снова осмелел и напустил на себя чванно-свирепый вид.
— Недолог час, и вас попотчую… каленым железом.
— А не врешь? А ну, побожись! Ей-богу? Да ну? Ого-го-го!
— Уймешь их ай нет? — властно обратился приказный к Никите, но на всякий случай придвинулся к нему поближе. — Не смеют глумиться… Я крест целовал! Я царев человек…
Кто-то в шутку замахнулся с плеча на приказного и с такой силой аукнул ему в самое ухо, что у него зазвенело в голове, кто-то пребольно щелкнул его по искривленной переносице, навалился сзади и закружился с ним на одном месте, а потом — с криком: «Лови! Бей в мою голову!» — высоко подбросил его.
— Лови! Бей! — подхватила толпа.
— Наддай, брателки!
— Круши!
Сообразив, что шутки могут окончиться для царева человека плачевно, Выводков смело растолкал озорников, освободил приказного из их цепких объятий и с обидою в голосе заявил, что отселе считает всех работающих в крепости не друзьями своими, а злыми ворогами и погубителями.
— На-ас? Во-ро-га-ми? — недоуменно заговорили все стоявшие в ближних рядах. — И не грех, Никита, тебе?
Но когда Выводков растолковал им, что за насилие над приказным их непременно запрячут в острог и тем самым лишат его хорошо освоившихся со своим делом работных, они поняли его и притихли.
— Да мы нетто со злом? А ежели и запрут, ужли других не найти?
