Юрий Мамлеев
Крылья ужаса
I
В московском переулке, под названием Переходный, что на окраине города, дом ?8 внешне не занимал особого положения. Дом как дом, деревянный, старый, трехэтажный, с зеленым двориком, с пристройками и многочисленными жильцами.
Рядом ютились другие дома и домишки, образуя как бы единое сообщество. Но народец в доме 8 подобрался - волею судеб - весьма и весьма своеобычный...
Люда Парфенова, молодая женщина лет тридцати, много и странно кочевавшая на этом свете, переехала в дом ?8 относительно недавно. Жила она здесь в маленькой двухкомнатной квартирке одна.
История ее была такова.
Постоянно ее преследовали люди, охваченные необычной жаждой жить, жить вопреки факту и вопреки самой природе. Еще в детстве ее любимый мальчик сошел с ума от этой идеи; глаза его надломились от какой-то бешеной жажды жизни в самой себе.
Так что Люда без дрожи губ не могла на него смотреть. А потом мальчик пропал навсегда.
С любовью у Люды - вначале - тоже были странности. О любви она впервые узнала - еще девочкой, в детстве - подсмотрев соитие умирающих, затаенно, через окно низенького соседнего дома. Хозяин там был тяжело болен, недалек от смерти, но несмотря на это приводил к себе - для страстей - такую же больную, обреченную, с которой познакомился в очереди у врача.
Люда согнувшись от ужаса и жалости, смотрела тогда на их трепет, и подслушивала так не раз, потому что приковал ее не только трепет, но и слова, и еще некий ласково-смрадный полу-ад, растворенный в их комнате. Особенно неиствовал соседушка - пожилой уже в сущности человек, - и плакал от оргазма, а потом визжал, что не хочет умирать.
Видела Люда не раз, как он сперму свою клал себе в чай, чтобы выпить "бессмертие". А женщина тоже плакала и отвращала его от этого, но сама тоже хотела жить, и цеплялась руками во время соития за кровать. И дышала так судорожно, что, казалось, готова была сама наполниться воздухом, чтобы стать им, этим воздухом, таким живым и неуловимым... растворенным везде... нежным и вездесущим... Но это плохо ей удавалось, и капли липкого смертного пота стекали с ее лица и она гладила свои уходящие руки, плотские руки, которые никак не могли стать воздушными, недоступными для смерти. И тогда она хохотала и плакала, и опять целовала мужчину, и они, слипшись, в предсмертной судороге, выли и стонали, и их некрасивые, тронутые разложением тела выделялись в полумраке комнаты. И Люда видела все это, и понимала...
Она почему-то не считала тогда саму себя бессмертной, как многие полагают в ее невинном возрасте, может быть, потому, что сама много болела. И поэтому такие сцены выворачивали ее душу, и она бесилась, и с детства (топнув ножкой) часто думала о том, есть ли на свете способы стать бессмертной. Но умирающих этих любовников полюбила болезненно, не по-детски, и дарила им игрушки, приносила картошку после их соитий, и поразилась, когда однажды узнала, что женщина померла. И мужчина-сосед выл по своей сосмертнице, но потом, говорят, нашел другую умирающую, но не успел насладиться, так как сам скоро умер. И вид его после смерти - Людонька подсмотрела - был ненормален: он чуть не хватал себя за голову, точно хотел унести ее от могилы. Какой-то карапуз плюнул ему в гроб от этого неудовольствия.
Потом, повзрослев, Люда решила бороться. Но как? За тенью всех событий ее жизни ей все время попадались эти люди, объятые патологической жаждой бытия. Она их сразу могла отличить от других, по ряду признаков. Это, конечно, не были "жизнелюбцы" (в обычном понимании этого слова), т.е., которые бегали за карьерой, за продуктами, волновались, кричали, ездили, уезжали, опять приезжали, дрались, добивались, а реальная жизнь, т.е. их самобытие проходило мимо них.
Нет, Люда встречалась не с такими, а с теми, кто знал настоящую цену жизни, с теми, кто был погружен в реальную жизнь, а не в погоню за призраками...
И эта реальная жизнь - было их собственное самобытие, которое они умели постигать и разгадывать, которым они умели жить, наслаждаясь жизнью в самих себе ежеминутно, ежечасно, независимо от того, чем им приходилось заниматься в повседневной жизни, независимо вообще от развлечений, работы, дел...
Люда различала "их" даже по движениям, по дрожи голоса, по особенной осторожности, по глазам. И любила втайне общаться с ними, развивая в себе эту способность жить сама собой, жить самой жизнью во всей ее бездне, в ее бесконечных измерениях и удивительных открытиях. И тогда ей ничего особенного не надо было от жизни, ибо все основное скрывалось в ней самой, а все остальное было приложением, которое можно иметь, а можно и не иметь самое главное наслаждение, и смысл, и радость от этого не менялись...
Особенно сдружилась она с одной полустарушонкой - очень бедной, почти нищей, но погруженной в свое самобытие. Ее маленькая комнатка превратилась прямо в раек для нее - без всякого сумасшествия.
